Я успокоил Володина, сообщив, что с Евтушенко незнаком, хотя люблю его ранние стихи и особенно «Вальс на палубе», посвящённый Белле Ахмадулиной. Там есть такие строки:
И наконец, наиболее серьёзное свидетельство признания Ахмадулиной. У меня была – увы! – единственная встреча с великим поэтом Александром Трифоновичем Твардовским. На эпитете «великий» я настаиваю, хотя об этом последнее время стали почему-то подзабывать.
Встречу я выпросил у Твардовского в связи с Буниным. Я снял небольшой телеспектакль по «Тёмным аллеям» с Алисой Фрейндлих в главной роли и, опасаясь тяжёлой сдачи начальству, лёгких тогда не бывало, просил Александра Трифоновича о заступничестве. Он неожиданно согласился. В это время уже вышел девятитомник Бунина с превосходным эссе Твардовского в первом томе. «Долг платежом красен», – усмехнулся Александр Трифонович в ответ на мой восхищённый монолог по поводу этого эссе. Твардовский имел в виду отзыв Бунина на «Василия Тёркина». «Последний из классиков русской литературы» – так определил Твардовский Бунина, прислал в ненавидимую им страну под названием «СССР» восторженный отзыв о «Василии Тёркине».
Итак, мы поехали с Твардовским в Останкино. По дороге Александр Трифонович перехватил стакан водки. Это необходимо отметить для дальнейшего диалога поэта с начальством. Заведовал тогда советским телевидением некто Николай Николаевич Месяцев. Появление на просмотре главного редактора вечно опального журнала «Новый мир» вызвало на лице высокопоставленного чиновника кривую улыбку.
В предлагаемом телеспектакле был рассказ Бунина «Мадрид». Молоденькую проститутку, её играла Фрейндлих, приглашает клиент в гостиницу «Мадрид».
– А, знаю!.. Меня туда один шулер водил. Еврей, а ужасно добрый! – говорит девушка.
Обсуждение коротенького телеспектакля шло ни шатко ни валко и заняло больше времени, чем сам телеспектакль. Твардовский засыпал. Месяцев произнёс короткую маловразумительную речь, которую закончил приказом:
– Выбросите эту фразу, товарищ Белинский!
– Какую? – догадываясь, о чём идёт речь, спросил я.
– Зачем вам это… Еврей, но ужасно добрый?
И вот тут раздался бас неожиданно проснувшегося Твардовского:
– А что вас смущает, товарищ Месяцев: что это еврей или что еврей – ужасно добрый?
На этом обсуждение практически закончилось, и Твардовский повёз меня в ресторан ВТО, здание на улице Горького, где очень вкусно кормили. Здесь-то и состоялся разговор, который я, к счастью, записал. Отрывок, касающийся Ахмадулиной, привожу с абсолютной точностью:
Я: Кого, Александр Трифонович, из нынешних молодых поэтов вы жалуете?
Твардовский (через паузу): Всё-таки Ахмадулину.
Я: И можете сказать почему?
Твардовский (опять через паузу): У неё самый богатый запас слов, у этой татарки. Она слышит рифму, где её никто не услышит. В её стихах неожиданные рифмы. Они возникают, когда их совсем не ждёшь.
Будучи ведущим в нескольких вечерах поэта (Ахматова навсегда запретила женский род от слова поэт – поэтесса), я за кулисами ловил рифмы в стихах Ахмадулиной, а потом разыскивал эти чудеса в томиках её сочинений. Почти в каждом из её стихотворений есть рифмы, которые я не встречал больше нигде и никогда. Я очень люблю сборник «С любовью и печалью», составленный Борисом Мессерером, прекрасным художником, с которым работал, к сожалению, только однажды. Для цитат я буду пользоваться только этим сборником. Я не «литературовед» и не беру на себя право «ведать» Ахмадулиной. «Ведать» – глагол из одного стихотворения Беллы Ахатовны, на котором попробую остановиться подробно.
Так вот рифмы, наугад, чтобы подтвердить слова Твардовского. Сглаза – гасла, вниз – ресниц, мха – мгла – это всё из одного стихотворения, и там же: валун – весь ум, волновало – Валаама, повесть – новость. Другое стихотворение: лицемерно – целебно, свершён – сверчок, танца – расстаться. Первое стихотворение посвящено Пушкину, второе – Лермонтову. Я неслучайно выбрал именно стихи, посвящённые мастерам рифмы, но из другого века, когда и рифмы были другими, попроще. Ахмадулина появилась после Маяковского и Пастернака, но интуитивно вобрала в себя весь их опыт стихосложения, ни в чём им не подражая. Помню, как взволновал меня финал её поэмы «Моя родословная», где отчество поэта «Ахатовна» зарифмовано со словом «охаяна». Так вот рифмы Ахмадулиной запомнились мне, как созвучия наших классиков.
Один наглый журналист, вообразивший себя поэтом, кричал на каком-то совещании: «Глагольные рифмы сегодня недопустимы! Стыдно сегодня рифмовать глаголы!» Я спросил: «А как же быть с глаголами блещут – плещут, идёт – плывёт?» «Это позор! – закричал темпераментный журналист. – Стихи графомана». Я возразил: «Но ведь человечество с самого детства привыкло, что:
