И лёгкий изящный финал:
Нет, это не просто стихотворение. Это маленькая пьеса, сочинённая по всем законам хорошей драматургии. Я ставил её со своими студентами режиссёрского факультета, и она, пьеса, имела заслуженный успех.
Я могу найти ещё много таких стихотворений-пьес у Беллы Ахмадулиной, и остаётся пожалеть, что она никогда не писала для театра.
В малопонятной пьесе Марины Цветаевой «Три возраста Казановы», блестяще оформленной Борисом Мессерером в спектакле Театра Вахтангова, лучшее исполнение – стихи Цветаевой в чтении за кадром поэта Беллы Ахмадулиной. Она, конечно же, не только поэт, но и актриса, как, судя по воспоминаниям уважаемых зрителей, был превосходным актёром Владимир Маяковский. Но ещё об одном даровании Беллы Ахатовны я хочу сказать особо.
Начну с того, что не люблю прозу поэтов. Конечно, речь пойдёт не о Пушкине, не о Лермонтове. Да и тот, и другой не поэты, не писатели, а неповторимые явления природы. Тот же Твардовский, возвращая незадачливым дебютантам «Нового мира» отвергнутую рукопись, любил повторять: «Перечитайте «Капитанскую дочку». Это был для него эталон русской прозы. Таким же эталоном была для Чехова «Тамань» из лермонтовского «Героя нашего времени». Антон Павлович не был восторженным читателем, так что его постоянные ссылки на лермонтовскую прозу свидетельствуют о её качествах. Но оставим в покое наших национальных гениев, а займёмся другими большими русскими поэтами, иногда позволявшими себе самовыражаться без помощи стихотворных рифм. В прозе они претенциозно меняют местами подлежащее и сказуемое, украшают фразу цветистыми эпитетами и делают простое сложным и совершенно непонятным. Я говорю о сочинении «О!» хорошего поэта Андрея Вознесенского. Да и Евгений Евтушенко кроме рассказа «Четвёртая Мещанская» написал два маловыразительных романа. Но даже великий из великих поэтов Борис Пастернак не поднимается в своих прозаических опусах до уровня гениальных стихов. Ни в «Охранной грамоте», ни в «Люверсе».
«Доктор Живаго» – прозаический роман, вошедший в историю, главным образом, как политический документ ужаса советской власти, несмотря на чудесные пейзажи, отличные прозаические куски, имеет нечёткий сюжет с путаными мотивировками, а главное, невыразительный образ главного героя, от имени которого Пастернак в конце романа даёт архигениальную подборку стихов.
Не увлекают меня прозаические эссе Цветаевой и даже Ахматовой. Я говорю о том, как они пишут о Пушкине. Анна Андреевна вдруг становится прагматичным, хотя и глубоким, исследователем, а Марина Ивановна взволнованной поклонницей, в каждой строке которой звучит, как сказал бы Чехов, «больной, натянутый нерв». Впрочем, этот нерв, с моей точки зрения, присущ большей частью и стихам этого прекрасного поэта. Ахматову и Цветаеву объединяет неприязнь к Наталье Николаевне Гончаровой. Впрочем, вдова поэта не нуждается в адвокатах. Её на века защитил от всех нападок сам Пушкин в строфе:
Прозу Беллы Ахмадулиной я люблю и попробую объяснить почему. В каждом образе Ахмадулина ни на мгновение не перестаёт быть поэтом. В том же любимом моём сборнике «С любовью и печалью» она в стихах и прозе пишет о своих друзьях. Прислушайтесь. Придётся цитировать и ещё раз цитировать.
Начну с Бориса Пастернака. В прозе «Лицо и голос». Первая встреча.
«…Тогда я не знала ничего, но происходившее на сцене… то есть это уже со мной что-то происходило, а на деревянном возвысии стоял, застенчиво кланялся, словно, да и словами, просил за что-то прощения, пел или говорил, или то и другое вместе, – ничего похожего и подобного я не видела, не увижу, и никто не увидит. И не услышит.
Пройдёт несколько лет, я прочту все его книги, возможные для чтения в ту пору…»
Теперь в стихах:
