Не наслажденье жизни цель,
Не утешенье наша жизнь.
О! Не обманывайся, сердце,
О! Призраки, не увлекайте!..
Нас цепь угрюмых должностей
Опутывает неразрывно.
Когда же в уголок проник
Свет счастья на единый миг,
Как неожиданно! как дивно!—
Мы молоды и верим в рай—
И гонимся и вслед и вдаль
За слабо брезжущим виденьем.
Постой же! Нет его! Угасло! —
Обмануты, утомлены.
И что ж с тех пор? —
Мы мудры стали,
Ногой отмерили пять стоп,
Соорудили темный гроб
И в нем живых себя заклали.
Премудрость! Вот урок ее…
Чужих заслонов несть ярмо,
Свободу схоронить в могилу
И веру в собственную силу,
В отвагу, дружбу, честь, любовь!!! —
Займемся былью стародавной,
Как люди весело шли в бой,
Когда пленяло их собой
Что так обманчиво и славно.
Первый ведущий :
Всегда в крови бродит время, у каждого периода есть свой вид брожения. Было в 1820-х гг. винное брожение – Пушкин. Грибоедов был уксусным брожением.
Второй ведущий :
Господин иностранной коллегии надворный советник, полномочный министр Российской императорской миссии в Персии, смертью своей шагнувший в бессмертие Вазир-Мухтар, поэт Александр Грибоедов…
Знаете ли вы, что Пушкин говорил о Вас: «Это один из самых умных людей в России», а Денис Давыдов писал к Ермолову: «Я сейчас от вашего Грибоедова… Мало людей мне по сердцу, как это урод ума, чувств, познаний и дарований».
Впрочем, что значат для вас эти отзывы? Вы знали о себе гораздо больше.
Второй чтец :
9 ноября 1816 г. С. Бегичеву: «… Любезный Степан! Где нынче изволите обретаться, ваше флегмародие? Не знаю, что подумать о тебе; уверен, что меня любишь и, следовательно, помнишь, но как же таки ни строчки своему другу? С меня, что ли, пример берешь? И то неизвинительно… Признаюсь тебе, мой милый, я такой же, какой был и прежде, пасынок здравого рассудка; в Дерпт не поехал и засел здесь, и очень доволен своей судьбой, одного тебя недостает.
Прощай, мой друг, коли не так скоро будешь, что это за мерзость – знать друг об друге, это только позволительно двум дуракам, нам с тобою. Прощай».
Второй ведущий :
1816 г. Как легко тогда ложились строчки на бумагу, сколько жизни в них было, сколько молодости. И злым быть было легко и ясно
Второй чтец :
«Что ты? Душа моя, Катенин, надеюсь, что не сердишься на меня за письмо, а если сердишься, так сделай одолжение, перестань. Ты знаешь, как я много, много тебя люблю. Впрочем, я вообще был не в духе, как писал, и пасмурная осенняя погода нимало этому способствовала. Ты, может быть, не знаешь, как сильно хорошее и дурное время надо мной действуют? Спроси у Бегичева. Ах! Поклонись Алексею Скуратову, да сажай его почаще за фортепьяно; по-настоящему эти вещи пишутся в конце письма, но уж у меня однажды и навсегда ничто не на своем месте. А самое первое – голова. – И смешно сказать отчего? – Дурак Загоскин в журнале своем намарал на меня ахинею. Коли ты хочешь: точно непростительно этим оскорбляться, и я сперва, как прочел, рассмеялся, но после чем больше об этом думал, тем больше злился. Наконец, не вытерпел, написал сам фацецию и пустил по рукам, веришь ли? Нынче четвертый день, как она сделана, а вчера в театре во всех углах ее читали, благодаря моим приятелям, которые очень усердно разносят и развозят копии этой шалости…»
Первый чтец :
«Участь умных людей, мой милый, большую часть жизни своей проводить с дураками, а какая их бездна у нас! Чуть ли не больше, чем солдат. (Из письма Бегичеву, 1818 г.)».
Второй ведущий :
«Ах, сколько шуму наделал в Москве ваш Чацкий. Как неожиданно, как сильно, с каким умом и с какой иронией сказалось вдруг в одном произведении все, что нашлось тогда в горячечном воздухе столицы, что волновало, тревожило, пьянило сильнее шампанского. Ах, как всполошились тузы, с какой готовностью спешили они присоединиться к фамусовским гостям, с какой безотчетностью торопились вписаться в полк шутов».
Первый чтец :
Д. Н. Рунич, член Ученого комитета: «… Это не комедия, ибо в ней нет ни плана, ни завязки, ни развязки… Это просто поговорка в действии, в которой воскрешен Фигаро».
Первый ведущий :
