Таким образом, в тот вечер было принято решение, что мы отправляемся вдвоем, а мне поручалась и доверялась подготовительная работа. Практическая сторона дела оказалась довольно простой. У меня были соседи на Васильевском острове, которым я доверял. Это были честные люди, которые принимали участие в организации нелегальных переходов через границу. Один из них свел меня с инженером, занимавшимся укреплением советско-эстонской границы около города Ямбурга. Не буду называть имени этого инженера, кто знает, может быть, родственники его еще живы. Он был дружен с начальником пограничной охраны, и все дороги и пути были ему ведомы. Этот инженер уверял, что охрана не обратит на нас внимания, если он возьмет с собой для закупки провизии в Эстонии двух таких людей, как Борис Николаевич и я. Нам только следует запастись документами, необходимыми для того, чтобы эстонские власти не отправили бы нас обратно через границу в Россию. Инженер объяснил нам, что полагаться на литературную славу Белого не следует, в Эстонии неважно, Белый это или нет. Гораздо важнее запастись письмом к сановникам на той стороне. Такое письмо было написано не эстонскому, а латвийскому министру иностранных дел Мееровичу, человеку умному, как уверял его друг, написавший письмо, и настоящему представителю русской интеллигенции, кончившему Петербургский университет[429]. Получив письмо, мы только ждали сигнала от инженера, чтобы двинуться в путь. Нам посоветовали переходить границу в понедельник, поскольку накануне, в воскресенье, часть команды пользуется случаем и напивается, так что в понедельник пограничная бдительность и дисциплина ослабевают. Воскресенье мы должны были использовать для того, чтобы продвинуться поближе к пункту перехода границы. Об этом плане знали только пять человек: Борис Николаевич, Разумник Васильевич, мой сосед, инженер и я.
И вот в субботу — нервный звонок ко мне в дверь. Я открыл парадную дверь и увидел перед собой хорошо мне известную Надежду Михайловну Меринг, ту самую, которая так полюбилась Константину Александровичу Эрбергу и стала секретарем его семинара по теории и философии искусства. Она очень интересовалась философией и даже училась в университете. Ко мне она иногда заходила, чтобы взять книги немецких классиков по философии, в частности Фихте. Надежда Михайловна была в крайнем волнении. Едва поздоровавшись, она спросила: «Борис Николаевич у вас? Где он? Мне немедленно нужно его видеть». Я объяснил, что если ничего не изменилось, то Белый предполагал провести субботу и воскресенье до вечера, как всегда, у Разумника в Царском. Я нарочно сказал «до вечера» для конспирации. На самом же деле Белый должен был приехать ко мне уже в воскресенье утром, а инженер, который жил по соседству, должен был приехать ко мне в своей машине и подвезти нас поближе к границе. «Тогда простите, у меня нет времени, я должна немедленно ехать в Царское». Она исчезла. А к вечеру в тот же день специально приехал ко мне Разумник Васильевич: «Вы уже знаете о посещении Надежды Михайловны Меринг?» — «Да, да, она была у меня, но сказала только, что немедленно хочет видеть Белого». — «Надежда Михайловна была и у нас. Она сообщила, что в Чека знают о плане Белого нелегально перейти границу во всех подробностях. Вашего имени она не упоминала, очевидно, в Чека о вас не знают». Когда Разумник Васильевич спросил ее, каким образом она об этом узнала, она ответила: «Не спрашивайте, я вам говорю, в Чека знают». Это был конец нашего предприятия.
