Надо упомянуть, что политика по отношению к интеллигенции в это время несколько изменилась. Очевидно, в одном из отделов Чека было решено, что среди ученых, экономистов, социологов и особенно литераторов было чересчур много неисправимого элемента — «лишних людей». Мысль, «зачем же их держать, мучить, допрашивать, арестовывать», могла бы прийти и в голову Ленину. К примеру, мой очень близкий друг Лев Платонович Карсавин, последний из выборных ректоров Петербургского университета, откровенно исповедовал православие, изучал Отцов Церкви. Зачем же держать его в России[432]? Таким образом, высылка из России за границу по существу заменяла смертную казнь. Если бы Белый подождал еще немного, то и он бы попал в эту категорию «лишних людей». Как это ни жаль, но меня в эту категорию не включили. Тогда я решил напомнить, что в сущности я тоже подходящий кандидат. Воспользовавшись предложением заведующей библиотекой, я написал заявление в Чека, в котором подробно объяснил, что мой главный интерес в жизни — философия, но я не марксист и думаю, что никогда уже не вернусь к этому своему юношескому увлечению. Я читал «Капитал» Маркса в гимназии и одно время очень увлекался им. Кроме того, я придерживаюсь еврейской религиозной традиции, от которой никогда не откажусь. Я ссылался на статью Луначарского, появившуюся в «Правде» и опиравшуюся, вероятно, на политику Ленина, на основании которой мне следовало бы дать возможность продолжать свои занятия философией вне пределов Советского Союза, так как здесь это ни для кого не представляет интереса[433]. Мессинг прочел мое заявление и написал: «Выдать заграничный паспорт». Оставались кое-какие мелкие формальности: я должен был поехать в Смольный и представить поручительство двух членов коммунистической партии в том, что за границей я не буду заниматься контрреволюционной деятельностью. Я поколебался немного, но потом решил, что если мне разрешается заниматься немарксистской философией за границей, то я имею право на свое собственное толкование революции и контрреволюции. И все же в душе я боялся, что могу подвести своих поручителей. Поручителей я нашел легче, чем ожидал. Одним из них был комсомолец, рекомендованный мне его теткой. Когда я встретился с ним, он спросил: «Вы куда хотите ехать?» — «В Германию, философией заниматься». — «Не знаю, как в Германии. Я тут с ребятами ездил в Англию. Скука… Совершенно нечего там делать, скука. Гуляли, гуляли по Лондону. Неинтересно…» — «А я не гулять собираюсь, а по библиотекам ходить». Подписал. Второй тоже подписал без всяких разговоров. К сожалению, гораздо позже, когда я был уже в Англии, я прочел в газетах, что молодой человек, насколько я помню, Ханык по фамилии, которому так скучно было в Лондоне, был расстрелян по делу об убийстве Кирова. Когда я представил свое заявление с резолюцией Чека выдать мне паспорт, рядом со мной оказался Евгений Иванович Замятин с женой, которые получили отказ на выезд[434]. Возвращаясь вместе в трамвае, Замятин спросил меня: «Почему же вам так посчастливилось? Не знаешь, где найдешь, не потеряешь». Впоследствии он тоже попал за границу, но вскоре умер сравнительно молодым человеком[435]. Я получил паспорт и в конце 22-го года приехал в Германию. Германия была не та, которую я знал с ранних лет. Берлин был не тот…
