Стоит упомянуть здесь и о том, как я выехал за границу. После отказа мне в заграничном паспорте я и не мечтал, что кто-либо может позаботиться обо мне и заступиться за мои «культурные подвиги». Однако, неожиданно для себя, я получил приглашение явиться в Смольный. Оказалось, что главой Петроградской чрезвычайной комиссии в это время был некий Мессинг[431]. Это был один из трех братьев, которые наводили ужас и страх, но не на население, а на самих чекистов. Все трое славились необыкновенной решительностью, большим чувством справедливости и желанием сделать из Чека блестящий, чистый инструмент, поддерживающий порядок в большевистском государстве. Если где бы то ни было обнаруживалось, что чекисты грабили население, забирая себе ценные вещи, компрометировали «великое имя и честь Дзержинского», братья Мессинг[и] принимали строжайшие меры, старались, по словам одного из них, «вычистить нечисть из Чека». Братьев Мессинг боялись. Говорили, что старший брат, работавший в московской Чека, вызывая к себе в кабинет дрожащего чекиста, мог тут же на месте предъявить заслуженное обвинение и прямо из кабинета послать в подвал Лубянки на расстрел. Так как братья были евреями, то возник своеобразный антимессингский антисемитизм внутри Чека. В то время библиотекой петроградского отдела Наркомата иностранных дел заведовала наша хорошая знакомая, относившаяся ко всем нам, и в частности к Белому, с большой симпатией. Она посылала в кабинет начальника петроградской Чека через посыльную иностранные газеты, получаемые библиотекой Наркоминдела для Чека. К пачкам с газетами она иногда прилагала частные письма с той или иной просьбой. Мне она предложила, что если бы я хотел написать заявление Мессингу, которое бы прямо дошло до него, то она могла бы положить это заявление через Дуню или Дашу непосредственно к нему на стол. И если заявление будет написано достаточно убедительно, он прочтет его и подпишет.
