Я предпочитаю использовать в романе две точки зрения, но не всегда имею такую возможность… Если использовать две точки зрения, как, например, в «Незнакомцах в поезде», где два главных героя — настолько разные молодые люди, или в «Бестолочи», где Уолтер и Киммел тоже очень сильно друг от друга отличаются, — то это может придать повествованию разнообразие темпа и настроения.
Повествование от ограниченного третьего лица у писателей популярнее всего. Порой оно сочетается и с рассказами от первого лица. Например, если вы пишете роман о похищении ребенка, вы можете включить главу, написанную от первого лица — от лица матери жертвы, вставив ее в обычное повествование от третьего лица о действиях похитителей.
Что касается кино, то фильм будет разрабатывать тему только одного или ограниченного количества персонажей. Например, сюжет похищения может быть изложен с точки зрения родителей ребенка, самой жертвы и руководителя полицейского расследования, но не с точки зрения похитителя (хотя, разумеется, мы будем видеть похитителя каждый раз, когда он будет оказываться в одной сцене с перечисленными персонажами).
В романах, написанных с точки зрения всеведущего третьего лица (назовем эту разновидность так), повествователь может рассказывать о том, что происходит в голове у нескольких героев в одной и той же сцене или главе. Хоть это и дает автору возможность представить больше информации, но при этом мешает установить контакт с читателем, а порой даже приводит к путанице. Однако именно такой подход реализован во многих величайших литературных произведениях.
Мастером переключения точек зрения был Лев Толстой. Урсула Ле Гуин так говорила о «Войне и мире»:
Почти невозможно поверить в то, как он незаметно переключается с авторского повествования на точку зрения героя, с удивительной легкостью примеряя на себя внутренний голос мужчины, женщины, даже охотничьей собаки, а затем вновь возвращаясь к мыслям автора… К концу романа чувствуешь, что прожил много жизней, а это, возможно, самый большой дар, который в состоянии преподнести книга.
В первой главе «Войны и мира» Анна Павловна разговаривает с князем. Толстой рассказывает не только о том, что князь делает, но и о том, на чем основываются его поступки:
— Ежели бы знали, что вы этого хотите, праздник бы отменили, — сказал князь, по привычке, как заведенные часы, говоря вещи, которым он и не хотел, чтобы верили.
Чуть позже Толстой пишет:
Князь Василий говорил всегда лениво, как актер говорит роль старой пиесы. Анна Павловна Шерер, напротив, несмотря на свои сорок лет, была преисполнена оживления и порывов.
Быть энтузиасткой сделалось ее общественным положением, и иногда, когда ей даже того не хотелось, она, чтобы не обмануть ожиданий людей, знавших ее, делалась энтузиасткой. Сдержанная улыбка, игравшая постоянно на лице Анны Павловны, хотя и не шла к ее отжившим чертам, выражала, как у избалованных детей, постоянное сознание своего милого недостатка, от которого она не хочет, не может и не находит нужным исправляться.
Рассказывая не только о действиях, но и о побудительных мотивах персонажей, Толстой показывает нам как физический, так и психологический мир своих героев, но все это настолько гладко, что мы почти ничего и не замечаем.
Всеведущее третье лицо особенно удобно использовать для эпических произведений, в которых на протяжении долгого времени действует множество героев.
