Джером ласково посмотрел на меня:
– Радость моя, между нами разверзлась бездна недопонимания. Это моя картина. Копию сделал я, если ты вдруг забыла. И все удалось провернуть лишь благодаря моим трудам и таланту. А от тебя требовалось только лежать, раздвигать ножки пошире да подмахивать побойчее, потому как, по правде говоря, ничем другим ты никогда в жизни не занималась.
– Няму убили.
– Кто это – Няма?
– Няма? Няма?! Няма – это моя кошечка.
– Прими мои искренние соболезнования. Честное слово, я пролью целое ведро слез над ее могилкой. А теперь, будь так добра, убери свою мерзкую игрушку и вали отсюда. Мне еще нужно упаковать мою – подчеркиваю –
– Плевать мне на твою бездну недопонимания. У меня есть револьвер. Картина – моя, понял? И никакая я тебе не радость. Меня зовут Маргарита Латунская.
– Значит, мои слова так и не проникли сквозь толщу пудры и лака, в куриные мозги размалеванной шлюхи…
Он подступил ко мне, протянул руку, чтобы схватить…
– Это
Голова Джерома запрокинулась с такой силой, что все его тело подбросило. Алая кровь хлестнула в потолок. Я слышала. Хлясть! Джером качнулся, будто оскользнувшись на банановой кожуре.
– Маргарита Латунская, – произнесла тишина, не повышая голоса.
Джером рухнул на пол. Половины лица как не бывало. Убивать – это ощущение, как роды или аборт. Никто не в силах вообразить его адекватно. Странно. Что дальше?
– Браво, госпожа Латунская, браво! – сказал Сухэ-батор, выходя из кухни и плавно прикрывая за собой дверь. – Прямо в глаз! Есть у нас с вами что-то общее.
Сухэ-батор?!
– Где Руди?
– Тут рядом.
Он улыбнулся, блеснув темным золотом. До сих пор я ни разу не видела его зубов.
– Где?
– На кухне. – Сухэ-батор небрежно ткнул большим пальцем за плечо.
Господи, все будет хорошо! От облегчения глаза наполнились слезами. Завтра вечером мы будем в Швейцарии!
– Слава богу! Слава богу… Я уж не знала, что и думать… Няму убили… Господин Сухэ-батор, поймите правильно! Джером… У меня не было другого выхода…
– Я все понимаю, Маргарита. Вы очень помогли Руди. Англичане – вероломный народ. Нация гомосексуалистов, вегетарианцев и третьесортных шпионов. Этот… – Сухэ-батор ткнул носком сапога в ополовиненный череп Джерома. – Этот педик собирался сдать нас всех. Вас, Руди, меня и даже Грегорского, всех…
Значит, Руди жив! Я бросилась на кухню, распахнула дверь. Руди, все еще в рабочей спецовке, сидел, уронив голову на стол. Опять напился?! Да как он мог! Я люблю его больше жизни, и трезвым, и пьяным, но как же он мог в такой момент!
– Руди, любимый, просыпайся! Нам пора!
Я тряхнула Руди за плечи, и его голова неестественно запрокинулась, как голова Джерома. Я увидела его лицо. Мой пронзительный крик оборвался так же внезапно, как и начался. Его раскаты пронеслись над городом и долго-долго не стихали. А в моей голове эти раскаты не умолкнут никогда, пока могильная земля не зацелует мне глаза и уши. Пенные червячки крови выползали на свет из глаз и ноздрей моего любимого. Белого, как воск, белого, как воск.
Из гостиной доносится ровный голос Сухэ-батора:
– Боюсь, вам придется отложить ваше совместное путешествие в Швейцарию…
Комковатая рвотная масса плотно забила рот Руди.
– …навсегда. К сожалению, ваши шале, будуар и детки накрылись медным тазом.
Я, вот это все… Руди, голос Сухэ-батора. А больше ничего.
– Руди! – произнес какой-то чужой, не мой голос.
В голосе Сухэ-батора слышалось равнодушное пожатие плечами:
– Как ни печально, но Руди тоже собирался всех нас сдать. А господин Грегорский не мог этого допустить. Он не вправе рисковать своей репутацией. Поэтому он и вызвал меня, чтобы я провел расследование. Проверка на вшивость дала неутешительные результаты…
– Не может быть.
– Первые подозрения у господина Грегорского зародились, еще когда у вашего дружка «пропал» вагон денег, которые он перевел в Гонконг, чтобы отмыть через одну респектабельную юридическую фирму. В свое оправдание он не смог придумать ничего убедительнее, чем заявить, что его тамошний контакт внезапно отбросил копыта из-за диабетического криза. Мелких жуликов всегда губит жадность в сочетании с отсутствием изобретательности.
У меня под каблуком что-то хрустнуло. Шприц.
Ад выложен кафельной плиткой. Холодильник задребезжал и вырубился.
Включилась логика. Возможно, еще не поздно.
– Скорее! «Скорую»!
– Госпожа Латунская, «скорая» Руди не поможет. Он умер. Не слегка, а совсем, поймите. Похоже, коварный Джером, гнусный изменник родины и фальсификатор, подмешал крысиный яд к праздничной дозе героина.
Любимые глаза. Руди соскользнул со стула и повалился на пол. Хрустнул нос. Я стремглав бросилась в гостиную, обо что-то споткнулась, упала на колени, стала расцарапывать узоры на ковре, продираясь в прошлое. От ужаса я даже не плакала. Костяшки пальцев уперлись во что-то твердое. Револьвер. Револьвер.
Сухэ-батор неспешно застегивал длинное кожаное пальто.
