Когда младенец вырвался на свободу, я лежала, как выпотрошенная, а боль понемногу отступала. И вот Мейси предъявила мне Лиама! Вот этот инопланетный паразит, покрытый слизью? Плакать или смеяться? Рождение пришло с визитом, как потом придет смерть, и все стало совершенно ясно. Моя мама, Мейси, святая Бернадетта и я разделили краткий миг покоя, а потом поднялась суета. Мейси обмыла Лиама в жестяном корыте.
Был полдень. Возникло ощущение, что я у колыбели Аполлона.
Лиам насадил на крючок дождевого червя. Чем сильнее извивался червяк, тем глубже вонзался крючок.
– Глотай, гермафродитик, глотай!
– Фу, Лиам, как тебя только не стошнит?
Море глубоко вздыхало и глубоко выдыхало.
– А что особенного, мам? Вот так живешь-живешь, а потом бац! – и умер.
Он встал и закинул удочку. Поплавок я увидела, лишь когда он плеснул по воде. М-да, зрение определенно ухудшилось.
Тюлени нежились в лужицах среди камней. Самец грузно сполз в море и на полминуты скрылся под водой. Через тридцать ярдов снова показалась его голова, чем-то похожая на планковскую.
– А ты в детстве наверняка ловила на живца, да, ма?
– Я чаще сидела с книгой, чем с удочкой. Главным рыбаком в семье была твоя бабушка. По такой погоде, как сейчас, она уходила еще до рассвета. Да я тебе сто раз рассказывала.
– Ни разу, ма. А дедушка?
– Дедушка больше любил сочинять небылицы.
– Например?
– Например, однажды он выдумал, что, прежде чем сойти с ума и превратиться в головастика, король Кухулин отдал все свои сокровища Красавчику принцу Чарли{147}. А Красавчик принц Чарли бежал от Наполеона и спрятал сокровища на Клир-Айленде, под каким-то камнем. Их легко найти, надо только очень постараться. Мы с близняшками Догерти все лето искали клад. Потом Роланд Дэвитт указал нам на хронологическую нестыковку.
– И что ты сказала дедушке?
– Спросила, зачем он все это выдумал.
– А он?
– Ответил, что ни один ученый не станет основывать свои исследования на информации, полученной из вторых рук, не проверив ее предварительно в школьной библиотеке по «Британской энциклопедии».
По заливу плыла моторная лодка. Я приложила к глазам бинокль.
– Не волнуйся, ма. Это Дэви О’Брудар вытаскивает ловушки с омарами.
Не дергайся, Мо! Бог знает, когда еще тебе выпадет провести целое утро вместе с Лиамом. Может, завтра, а может, через много лет.
Мы немного помолчали. Лиам стоял с удочкой, а я растянулась на теплых камнях и слушала, как сквозь гальку дышат волны.
Потоки дождя заливали крыши Скибберина, стекали по желобам и широкими булькающими дугами обрушивались на мостовые. В доме престарелых медсестра налила чаю в фарфоровую чашку. У чашки были широкие края, для скорейшего достижения термического равновесного состояния, и крошечная, с мышиную лапку, ручка – для скорейшего расплескивания.
– К сожалению, заведующая не может сегодня с вами встретиться, доктор Мантервари. У нас принято заранее договариваться о визитах.
– Я здесь проездом.
Мы с медсестрой одновременно заметили, что слишком испытующе глядим друг на друга, и одновременно отвели глаза. Я представила, как с ней беседует Техасец: «Я старый приятель Джона и Мо… Если Мо появится у вас, вы уж позвоните мне. Хочу сделать ей сюрприз».
Мы посмотрели на мою ма.
– Миссис Мантервари! К вам приехала дочь.
Судя по всему, таким ласковым голосом медсестра говорила только при посетителях.
Я окинула взглядом комнату.
– Очень мило…
Чушь, конечно.
– Да, – сказала медсестра. – Мы очень стараемся. – (Еще бо́льшая чушь.) – С вашего позволения, я отлучусь. Проверю, как там наши вязальщицы, а то мало ли… крючки, спицы…
Все в комнате было светло-бежевым. Колер «магнолия». Цвет обезличенности – серый, цвет забвения – «магнолия».
Я посмотрела на мать. Люси Элин Мантервари. Ты где-то здесь и видишь нас обеих, но не можешь подать знак, или ты теперь нигде? Когда я приезжала прошлой зимой, ты расстроилась. Узнала мое лицо, но так и не вспомнила, чье оно.
Вигнер утверждает, что сознание человека сводит бесконечное множество возможных вселенных в один-единственный мир{148}. Значит, сейчас мир моей матери снова распался на бесконечное множество вселенных? Сданные карты, скользя по зеленому сукну, возвращаются в колоду банкомета?
Мать заморгала.
– Ма! – (Таким голосом обращаются к святым, в которых верят только в случае необходимости.) – Ма, если ты меня слышишь…
Прямо как на спиритическом сеансе.
Зачем ты себя мучаешь, Мо?
Я – ничто без того, откуда я родом и из какого я рода, даже если окна давно без стекол, а сквозь обвалившуюся крышу торчат верхушки сосенок. Все эти вечные скитальцы, кочевники и бродяги, не ведающие и не желающие знать своих корней, – как им это удается? Как они понимают, кто они?
Мама заморгала.
– Ма, ты помнишь, как танцевала с па в гостиной?
Мне удалось убедить себя, что она вслушивается в шорох капель дождя за окном. Мы смотрели, как ливневые лилии расцветают в фейерверках брызг, пока не вернулась медсестра.
