Ей, бедняге, хуже всех. Нью-Йорк, Нью-Йорк, ты слушаешь «Ночной поезд». Ваш проводник Бэт Сегундо ведет специальный репортаж, посвященный концу света. В любую погоду – и в солнце, и в дождь, и в снег – вот уже восемь лет я сижу на этом месте и не допущу, чтобы какая-то ядерная война вставляла палки в колеса «Ночного поезда». Привет, Бронкс! Плохо вижу вас! Снег мешает. Что-то вас дымом затянуло. Сирена возвестила начало комендантского часа, и на башнях Международного торгового центра погасли огни. На острове Рузвельта в полночь что-то рвануло, но теперь тишина. Я с вами – значит еще не конец. В Гарлеме, похоже, перебои с электричеством: огни то загораются, то гаснут, как дефектная лампа дневного света. В Ист-Виллидже, рядом с нашей радиостанцией, тихо, пусто и жутко. На Лексингтон-авеню ни души, если не считать полицейских патрулей. Люди, не выходите на улицу без крайней нужды. Посмотрите на ночных животных. Самые умные на зиму впадают в спячку. Да… Слышит меня кто-нибудь или нет? Если вы сейчас не поджигаете автомобили и не грабите «Тиффани», то, наверное, сидите у телевизора, наблюдая за величайшей трагедией в истории человечества. Апокалипсис сегодня, прямо сейчас, смотри вволю, пока глаза не лопнут! Однако не забывайте, что именно звонки на радио и общение в прямом эфире положили начало интерактивным развлекательным передачам! «Ночной поезд» по-прежнему в пути! Самим фактом вещания мы бросаем вызов принятому на прошлой неделе Закону о средствах массовой информации в условиях чрезвычайного положения. Ловкое название, правда? Я пытался дозвониться нашему адвокату, но он не отвечает. Наверное, сидит где-нибудь в Новой Англии, на глубине тридцати метров под землей, в своем личном бункере типа «Эдем-три». В этой войне выживут только тараканы и адвокаты, они и станут родоначальниками новой цивилизации. Информационная полиция, наверное, слишком занята – нашу дверь пока не вышибли. А может, мощная глушилка забивает все частоты или из самой главной розетки страны выдернули штепсель, и я говорю сам с собой. Бог свидетель, за время супружества я постиг это искусство. А может, по счастливой случайности военный комендант – поклонник Пола Саймона: только что у нас прозвучала песня «Still Crazy After All These Years»[36]{180}, которую я с превеликим почтением посвящаю всем правительствам земного шара. А перед этим великий Фредди Меркьюри, мир его праху, исполнил «Who Wants to Live Forever»[37]{181}. Посвящается мне. Спасибо, Бэт, очень тронут. Да ладно, Бэт, пустяки. Если нас слушают члены ассоциации «Благообразные американские родители против усатых английских геев» и оскорбятся упоминанием Фредди Меркьюри на нашем шоу, жалобы можно направлять лорду Руперту в его убежище. В нынешней ситуации есть свои плюсы: если боеголовка прорвется-таки через «Скай-веб» и разнесет «большое яблоко» на кварки и глюоны, я смогу лично поинтересоваться у святого Фредди, какой смысл он вкладывал в «Богемскую рапсодию». Между прочим, предыдущую песню, смитсовскую «Bigmouth Strikes Again», я посвятил бывшей жене{182}. Погодите минутку, налью еще. Слышите – буль-буль-буль… Как фламинго, заглатывающий жирного угря. Это я пью «Килмагун». «Грантс» тоже ничего такой вискарь, но, если воспользоваться музыкальной аналогией, он как труба. А «Килмагун» – это тенор-саксофон. Чертовски классный виски. Собственно, первый в моей жизни, к которому я так проникся. Если войну отменят из-за плохой видимости, мистер Килмагун должен будет прислать мне дубовый бочонок своего наилучшего продукта за – ик! – рекламу. Прошу прощения, что качество звучания сегодня не блещет. Это потому, что мне приходится со всей аппаратурой управляться са… момо… мому. Да, самому. Вся наша команда – инженер, мой продюсер Карлотта и вундеркинд Кевин, они почему-то вбили себе в голову, что встретить конец света в кругу семьи гораздо важнее, чем выполнять свою работу. Ничего удивительного, что экономика в такой заднице… Никогда раньше не приходилось вести прямой репортаж о конце света. Разве это не уникальная возможность, черт возьми? Когда я был молодой и русские мечтали разнести нас к чертовой матери, я имею в виду времена Форда, Картера, Рейгана, так нам говорили, что в нашем распоряжении будут четыре минуты – столько летит ракета. Я тогда, помню, задумывался, а что бы я сделал в эти четыре минуты? Сварил яйцо вкрутую? Трахнулся? Помирился с врагом? Послушал Джима Моррисона? Угнал тачку и проехал три квартала? И вот прошло уже четыре дня с начала Катастрофы. Четыре дня – патрули, военное положение, комендантский час… Больше всего доканывают ожидание и неопределенность… Сегодня вечером объявили войну, по крайней мере, появилась какая-то ясность… На каком мы свете? Слушаем следующую песню. Я посвящаю ее своей дочери, Джулии, которой в следующий вторник исполнится восемь лет. Если, конечно, следующий вторник наступит. Вы догадались: это Битлы – «Джулия». Шансы, что ты, мое океанское дитя, услышишь меня, невелики. Когда твоя мама звонила в последний раз, она сказала, что эвакуационная полиция развернула вас в другую сторону – то ли в Омаху, то ли в Мус-Джо{183}, то ли на край земли. Но мы с мамой назвали тебя в честь этой песни, это было давно, в лучшие времена. Дивная ленноновская вещица из этого кладезя странностей, «Белого альбома». «
