Меня чуть не сбил с ног носильщик. На носилках сидела чужеземка, почему-то в черных очках, хотя солнце уже зашло.
– А ну, посторонись-ка! – крикнул носильщик.
– Не скажешь, как пройти на вершину Святой горы? – спросила я.
– А ты где находишься?
– Это и есть вершина?
– Вершина, вершина.
– А где ж тогда храм? Мне нужно помолиться за упокоение души моего…
– Да вот же он! – кивнул носильщик.
Храм облепили строительные леса из бамбука. По настилам и лесенкам сновали рабочие. Во дворе несколько человек играли в футбол, древние статуи монахов заменяли им ворота. Я подошла поближе к вратарю – хотела убедиться, что глаза меня не подвели.
– Ну надо же! Да это никак Разумник, командир хунвейбинов?
– Какого черта тебе надо, старуха? Ты кто такая?
– Когда мы виделись в последний раз, ты ногой давил мне горло, а сам распалился, как кобель. Ты разрушил мой чайный домик и украл мои деньги.
Он вспомнил, но притворился, что не узнал меня, и отвернулся, бормоча что-то неразборчивое. Тут мяч влетел мимо него в ворота, и в тумане раздались победные вопли.
– Какая неожиданная встреча! Да ты и впрямь разумник, как я погляжу! Сначала командовал теми, кто разрушал храмы, а теперь командуешь теми, кто их восстанавливает! Это у вас называется «социалистическая модернизация»?
– С чего ты взяла, что я командую?
– Потому что, даже увильнув от работы, ты выбрал занятие полегче.
Разумник не знал, что ответить. Его лицо принимало то одно выражение, то другое. Рабочие услышали мои слова и стали с подозрением поглядывать на Разумника. Я прошла мимо, ко входу в храм. Вокруг стучали молотки, визжали пилы. Давние обиды и демоны изгложут человека до мозга костей. Время и без них с этим прекрасно справляется. Учитель наш Будда всегда говорил мне, что прощение продлевает жизнь. И я согласна. Прощение продлевает жизнь, но не тому, кого прощают, а тому, кто прощает.
Я вошла в массивные двери и растерянно остановилась во дворе, не зная, что делать дальше. Пожилой монах со сломанным носом спросил меня:
– Вы ведь хозяйка чайного домика?
– Да.
– Тогда будьте моей гостьей! Пройдемте в Святилище, я угощу вас чаем.
Я замялась.
– Прошу вас. Не бойтесь. Мы вам очень рады.
Ученик монаха в шафрановом одеянии покрывал позолотой чело Учителя нашего Будды. Он посмотрел на меня и улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. Где-то грохотал отбойный молоток и переливчато визжала дрель.
Я следовала за монахом по лабиринту двориков, где пахло благовониями и цементной пылью. Мы пришли в тихое помещение. Там стояли статуи Будды и висели свитки. Чайник ждал нас на столе.
– Что это за свитки? – спросила я.
– Каллиграфия, – улыбнулся монах. – Мое праздное увлечение. На свитке слева написано:
А на свитке справа:
Не судите строго мои жалкие любительские потуги. Позвольте налить вам чаю.
– Большое спасибо. Наверное, вы теперь счастливы. Столько паломников приезжает в храм.
Монах вздохнул:
– Это не паломники. Это туристы. Они даже не заглядывают в храм. Паломников очень мало.
– Тогда зачем они приезжают на Святую гору?
– Потому что у них есть машины – надо же куда-то ехать. Потому что сюда все едут. Потому что правительство объявило Святую гору национальным достоянием.
– Партия вас больше не преследует – и то хорошо.
– Потому что партии выгоднее брать с нас деньги.
Какой-то прохожий насвистывал мотив, исполненный счастья и печали одновременно. Где-то шуршала метла.
– Я пришла вот по какому делу. Мой отец…
Монах внимательно выслушал меня, время от времени кивая.
– Вы правильно сделали, что пришли. Душа вашего отца слишком отягощена злом, поэтому не может покинуть этот мир. Пойдемте, тут есть укромный алтарь, где нам не помешают туристы со своими фотоаппаратами и вспышками. Мы воскурим благовония, и я проведу нужный обряд. Потом подыщем вам уголок, чтобы переночевать. Мы принимаем гостей небогато, но радушно. Как и вы.
На следующее утро монах проводил меня до ворот. Еще один день затерялся в тумане.
Я нащупала кошелек под платком:
– Сколько с меня причитается?
– Нисколько. – Монах почтительно коснулся моей руки. – Ни один монах не ушел от вас с пустым животом, даже тогда, когда вместо еды нам приходилось сосать гальку. Когда наступит ваш срок, я сам исполню погребальный обряд, клянусь вам.
Когда ко мне относятся по-доброму, я не могу сдержать слез. Не знаю почему.
– Но монахам ведь нужна еда! – запротестовала я.
Он махнул рукой в шумящий туман. Там мигали огоньки, гудели невидимые автобусы.
– Вот пусть они нас и кормят!
Я поклонилась до земли, а когда разогнулась, его уже не было рядом. Осталась только его улыбка. На обратном пути, спускаясь, я заметила Разумника. Он тащил вверх по лестнице здоровенную кадку с гравием. Лицо его было в синяках и кровоподтеках. Ну что с мужчин взять! Стайка девушек, визжа и смеясь, бросилась через площадь, чуть не сбив меня с ног. Монах был прав: здесь не осталось ничего святого. Святые места теперь прячутся глубже. И выше.
