Мартышка, несмотря на позднее время, отказывается от Катиного приглашения переночевать у нее, и я впервые обнаруживаю своеобразную прелесть в отсутствии желания таксистов ехать из Москвы в Подмосковье. Как истый джентльмен — до Ретта Батлера, правда, далеко, — я обязан проводить обеих. Останавливаю на бульваре машину, но предлагаемый Мартышкой маршрут: Цветной — Рижская — Ярославский вокзал, — устраивает меня так же, как предложения Хафеза Асада израильский Кнессет. Неодинаковая трактовка Мартышкой и мной одних и тех посылок приводит к потрясающим результатам!..
Быстрое прощание с Катей. Теперь за дело.
— Молодой человек, поворачивайте обратно!
— Ни в коем случае! — заявляет танцовщица, — Я еду домой!
Отступление смерти подобно. Мартышкины аргументы о слишком кратковременном знакомстве волнуют меня не больше, чем протесты недовольных папу Дока. Сердце колотится в груди, словно узник в дверь камеры. Перепалка в машине, перепалка на улице. Подъезд оказывается наиболее подходящим местом для подписания компромиссного коммюнике. Отпустить ее в эту ночь для меня все равно, что посадить самого себя в тюрьму.
Я постарался выразить поцелуями свою признательность…
Кто только не одевал этот халат?.. Контрастный душ и австрийский кофе, сигареты и Elton John.
Ну почему так трудно описывать близость? Я бы мог назвать ее кожу атласной, но мне почему-то захотелось сравнить ее с кожей негритянки.
— У тебя были темные девушки? — спрашивает новоявленная Терпсихора.
Киваю головой.
— А вот у меня не было африканцев.
— Не страшно. Я составлю тебе протекцию.
Это один из незначительных диалогов, который я вспоминаю.
Как любят эти девушки! Мартышка — находка для мужчины. Гибкая, сексапильная, страстная, она отдается всецело, как нимфа в лесу фавну. Танец и секс. Ее вопеж, как клич индейцев, доводит до исступления. Ногти врезаются в тело, и полуоткрытый рот вызывает переворот в сознании. Полное отсутствие эгоизма. Я, наверно, никогда не свыкнусь с мыслью, что все эти нежные слова, жесты, ласки, стоны и горящий взгляд точно так же могут принадлежать любому другому мужчине. Она похожа на длинноногую японочку, раболепно глядящую на мужа. Она льстит по поводу и без него, и мне жаль, что это игра.
Конечно, она мне понравилась, иначе я вообще не сел бы за машинку.
Мы заснули в пятом часу, но через полчаса она проснулась. Начались самоистязание и самоедство. Уходит на кухню и читает Золя. Через час, замерзшая, бросается в постель. Сон.
9.20. Душ, кофе, мыло, подаренное Анечкой, — Мартышке в сумку. Последние поцелуи. Садовое кольцо, неудачные попытки остановить такси. Троллейбус, метро, спринт до клуба. Последний поворот головы — пробуждение…"
5 февраля 1985 г. Москва.
???
Через пару дней страсти улеглись, и я даже на какое-то время убедил себя, что ничего не случилось. Но потом призрак Мартышкиного рассказа стал появляться все чаще и чаще. Ее слова мелькали у меня перед глазами, как портреты Ленина по дороге в аэропорт. Особенно одна фраза, которую я и произнести-то не могу, не то, что написать! Постепенно я совсем ошалел от своей извращенной ревности. Я начал метаться: избить ли Катю до полусмерти или убедить себя в ее невиновности. Бог мой! Как мне хреново! Но ни один миг у меня не возникло желание расстаться. Это было абсолютно исключено; все, что угодно, только не это. Я знал, что если уж скажу ей о том, что встречаться мы больше не будем, то не передумаю. Иногда мне казалось, что я продолжаю с ней видеться исключительно из-за садистского желания отомстить. (Это дурацкое желание еще больше усилилось после фильма Savage weekend). Но, как ни странно, ее холодность меня сдерживала. Какое, действительно, я имею право распоряжаться ее свободой, тем более, что любое ограничение последней явно не сочеталось с моим культивированным отношением к этому понятию.
Я прекрасно понимал, что она просто не любит меня, и все мои переживания — коту под хвост.
Постепенно у меня стали появляться запретные темы, о которых я в принципе слышать не мог. С кем бы я не общался (не только с Катей), был ли я в кино, читал ли книжки, смотрел телевизор, общался с друзьями — абсолютно все, что хотя бы косвенно могло иметь отношение к сексу, моментально вызывало у меня тошнотворные рефлексы. Я просто уже стал сходить с ума.
Можно бы было сказать, что она, конечно же, предала не меня, а себя: это хуже. Но мне жуть как надоели эти высокопарные фразы! Ну что, собственно говоря, случилось? Ничего особенного. Абсолютно ничего! Мир не перевернулся, и малые развивающиеся страны по-прежнему зависели от влияний МВФ. (Лишь ираноиракский конфликт разгорелся с новой силой). То, чего я всего больше боялся, уже произошло и стало непреложным фактом. Так что теперь можно этого не боятся — теперь пусть хоть сто тысяч раз. Мопассан, узнав, что у него люэс, сказал: "Ну, слава Богу, теперь уж я точно его еще раз не подхвачу.
Если я сейчас не закончу, "новогодний синдром" растянется еще на десять полновесных глав. Так что поставим на этом точку.
???
