Пациенты слонялись взад-вперед по длинному коридору, халаты были либо слишком малы, либо слишком велики. Их случайные лица, туманные и серые, подходили им так же плохо, как эти халаты. Но, казалось, люди довольствовались тем, что могли дотянуться до отверстий для глаз и смотреть сквозь них, словно через пыльные окна, которые давно никто не чистил. Одной рукой они опирались о стену, кренившуюся к палате, и отлично понимали, что однажды в своей желтой заброшенной усталости она упадет и раздавит их. Голоса держали при себе: кто знает, вернутся ли они, если их отпустить. Лучше всего было позволять голосам складывать простые и повседневные слова, чтобы они не выражали ничего личного и могли принадлежать кому угодно. Время от времени они останавливались, словно их звал кто-то снаружи — муж, ребенок или воспоминания. Они мотали головой и на мгновение теряли контроль над наклонной стеной. Забывали о ней и снова принимались за свою изнурительную работу — отделяли часы друг от друга, чтобы вечера не обрушивались на них среди дня, а ночи плыли длинной сплошной чередой так, что никто не понимал, куда подевались дни. Дойдя до конца коридора, они каждый раз поднимали взгляд на огромные скрипучие настенные часы, стрелки которых часто забывали двигаться. Между пациентами сновали невысокие юркие медсестры, окутанные уверенностью своего пола и защищенные от заразы, как работники лепрозория. Произошло нечто особенное, оно пробралось под кожу Лизе с привычной спокойной повседневностью. Одна пациентка покинула свое место и, подойдя к Лизе, коснулась ее руки, словно желая удостовериться, что она настоящая и сквозь нее нельзя пройти, как сквозь радугу. «Вы кажетесь такой милой, — произнесла она ровным отвлеченным тоном. — Будьте так добры, скажите, где здесь выход. Мне пора домой, надо собрать внука в школу». Лизе указала на дверь, ведущую к лестнице, которую она сама еще ни разу не видела и даже не представляла, как выглядят ее ступеньки. Женщина взялась за ручку: дверь оказалась запертой. Без малейшего разочарования она вежливо обратилась к медсестре за ключом. «Но вы не можете уйти, не пообедав, — ответила девушка. — Как только поедите, мы отопрем вам дверь». Похоже, пациентку успокоил этот ответ, хотя она слышала его уже сотни раз, — ритуал, чье изначальное значение уже никто не помнил.
Лизе приняла свою новую хрупкую действительность, как шкатулка — крышку, которая подходит, только если растягивается и прилагает изрядные усилия. Так всё и продолжалось, и оставалось лишь надеяться, что ничего не изменится. Доктор Йёргенсен не солгал. Голоса последовали за ней. Они поселились в батареях под зарешеченными окнами, в новой подушке и в трубах туалета, который она посещала чаще необходимого. Теперь это были лишь Гитте и Герт, и они вели ее мысли в правильном направлении, как маленьких детей, которые не могут сами забраться по отвесному склону. Голоса общались с ней так ласково, что сдача в плен сладостно ее опьяняла. Ей еще многому предстояло научиться. Кое-что она скрывала от них. Например, она до сих пор не испытывала любви в полной мере и на краю ее безумия маячила слабая истертая кромка чего-то нормального и хорошо знакомого, что могло подвергнуть ее опасности, если за этим не следить. Ей нужно было любить только Гитте, и постепенно чувство распространялось и охватывало каждое создание, страдающее от бедности, несправедливости, увечья, диктатуры или преследования за инакомыслие. Гитте постоянно напоминала ей о последней решающей сцене за пыточной решеткой, но она понимала, что подобное повторится, стоит лишь на мгновение обнажить перед ними слабость и сомнения. Но более всего следовало остерегаться доктора Йёргенсена и коварных приступов прежнего доверия к нему, которое слишком часто ее охватывало. Ей не всегда удавалось убедить доктора в своей безобидности. Под его сверлящим взглядом она чувствовала себя прозрачной, ее охватывал страх, когда он утверждал, что она идет на поправку. «Я слышу голоса, — приходила она себе на помощь, — такое бывает только у сумасшедших». Она перестала следовать советам фру Кристенсен, так как уже не хотела вернуться домой. Там ее поджидали лица — один ее вид обожжет их серной кислотой. Кроме того, Герт и Ханне сначала должны пожениться: этого требовал непонятный и неудобный мир — в него Герт сам себя поместил, словно на старинное живописное полотно, которое не решался покинуть. Он хотел вписаться в двадцать восьмую зарплатную вилку, а для этого надо было попасть в систему среднего класса. Иметь сумасшедшую жену не возбранялось, но тогда ему пришлось бы как-то иначе узаконить новые отношения. Любовь к молодым подтверждалась только браком; на этой волне он мог удрать из старого мира и получить единственный шанс выжить. Гитте могла бы уволиться за счет погибшей юности Лизе: тогда Лизе приходилось бы по утрам подавать ей кофе в постель, и они вместе не спеша рассуждали бы о мужчинах, детях и любви, словно беседуя с давно умершим, как бывает разве что в счастливом сне.
