— Значит, вы считаете, — медленно произнес он, — что они состоят в отношениях?
— Да, определенно, — спокойно ответила она, — и уже давно.
— Кто вам это сказал?
— Они сами. И вам это отлично известно. Вам заплатили пятьдесят тысяч крон, чтобы вы обезвредили меня.
— Когда они об этом сообщили: еще дома или уже здесь?
Она задумалась.
— Они объявили об этом только здесь, — призналась она.
— Не думаю, что это правда, — серьезно сказал он. — Вам не стоит верить всему, что твердят голоса. Они могут обманывать.
— Старый ханжа, — пренебрежительно отозвался Герт. — Он никогда мне не нравился. Помогал тебе терпеть мои измены, но это было против моего плана. Он отнял тебя у меня, отсюда все несчастья.
Испуганная, она пошла на попятный.
— Понятия не имею, о каких голосах вы говорите. Я не слышу никаких голосов.
— Да-да, допустим, всё так.
Он заправил ее свежевымытые волосы за ухо и потрепал по щеке.
— Вы не против, если Гитте вас навестит? — поинтересовался он. — Она просила у меня разрешения.
— Разреши, — сказала Гитте, — ведь это всего-навсего мой двойник.
— Нет, — ответила она покорно, — я совсем не против.
— Завтра вас переведут в отделение, — добавил он. — Нам очень нужна ванна, и, кроме того, здесь не слишком-то уютно.
— Ох, нет, — всполошилась она, — я не хочу оставлять голоса.
И сразу пожалела о сказанном.
— Я имею в виду вас и медсестер, — неубедительно объяснила она.
— Голоса отправятся следом, — серьезно заверил он. — Они будут с вами и там.
— Я скоро вернусь домой? — спросила она. — Я не собираюсь писать на вас заявление, и вы можете оставить себе все деньги. Даже если это всё так и было, полиция ни за что мне не поверит, ведь я сумасшедшая.
Она подняла руки над головой, словно в знак того, что совсем безобидна. Настолько безобидна, что нет смысла тратить на нее время. Этому она научилась еще в школе. Ей вспомнилась встреча с Минной в отделении токсикологии. «А мы-то все принимали тебя за страшно тупую». Миру не стоило ее бояться — она сама боялась мира. По ней всегда больно било, если она забывалась и выдавала что-нибудь такое, что сейчас пыталась отрицать, — то же самое случилось и в проклятом интервью, о котором упоминали мать и Гитте.
— Вернетесь домой, как только выздоровеете, — заверил доктор.
— Тогда я научусь печь белый хлеб.
— Думаю, это совсем не сложно, — улыбнулся он.
Стоило ему уйти, как сразу за переговорной решеткой возникла Гитте. Она прижалась лицом к прутьям так тесно, что нос совершенно расплющился.
— У тебя плохо получилось, — запричитала она. — Нужно научиться вести себя так, будто ты здорова. Только и надо, что поупражняться. Тебе придется это делать, когда придет мой двойник. Обращайся с ней так, как делала дома, — словно она стоит кастой ниже тебя.
— Ничего подобного я о тебе не думала, — испугалась она. — Я сама выросла в бедности. Все люди рождены равными, это закреплено в американской Декларации независимости.
— Не стоит любить Америку, — предостерегла Гитте, — пока она не уберется из Вьетнама.
— Я всегда презирала мир за пределами Вальбю Бакке, — произнесла она так тихо, что Гитте не должна была услышать.
— Именно поэтому ты так крепко вцепилась в своих детей, что едва их не задушила. Помнишь то небольшое стихотворение Генри Парланда, которое ты так любила? Прочитай-ка мне его.
Она повиновалась, и слова заскользили у нее на губах — казалось, только сейчас наконец ей открылся их смысл:
— Да, — ответила Гитте, — и ты узнала об этом впервые, когда тебе стало безразлично лицо Сёрена. Но это не навсегда. Как только ты начнешь сочувствовать всему страдающему человечеству, то снова полюбишь и Сёрена.
Но она задумалась: полюбит ли ее Сёрен? Забудет ли он когда-нибудь, что она предала его, чтобы спасти свою шкуру?
Гитте исчезла, все голоса замолкли. Сквозь высокое окно упала широкая полоса солнечного света. Она удивилась: неужели на улице весна? Она понятия не имела, сколько провела взаперти.
