Все так обычно начинают. Засим последует песня акына о несчастной любви… Грушевский наелся их до оскомины. А затем, блеснув глазками, это ангельское создание нежным голоском потребует переломать ноги той суке, к которой ускакал ее зайчик…
— Мне нужна помощь в семейном вопросе, — теребя перчатки, сказала женщина. — Мне кажется… У меня возникло такое ощущение… Я подозреваю… что у моего мужа на стороне появилась женщина. Я хочу убедиться.
Грушевский кивнул — понимаю. Не спеша разложил перед собой ежедневник, ручку. Отодвинул на край стола элегантную дамскую сумочку, нагло вторгшуюся на его территорию.
У него была профессиональная память на лица. Эту женщину он определенно видел раньше.
— Вы уверены, что вам это нужно? — спросил Грушевский, потому что всегда задавал этот вопрос. — В семейной жизни иногда лучше ничего не знать, чем любой ценой устанавливать истину.
(Чья бы корова мычала!)
Женщина нахмурилась. Лицо ее стало жестким. Ответила с вызовом:
— Да, уверена!
Грушевский вспомнил, кто она: дочь Ардатова! Он никогда не брался за дела людей, лично ему знакомых. Германа он знал и поэтому сразу отказался. Но женщина неожиданно расплакалась навзрыд:
— Пожалуйста! Поверьте, мне больше некуда идти. Я в отчаянии…
Этот монолог он тоже мною раз слышал… Нo в конце концов согласился. Уходя, дочь Ардатова задержалась возле зеркала, приводя в порядок заплаканное лицо. Полюбопытствовала:
— Давно занимаетесь частным сыском?
— А я им вообще не занимаюсь, — ответил он и в ответ на недоуменный взгляд пояснил: — Это мое хобби. В свободное от работы время.
За полгода «частного сыска», как выразилась дочь Бориса через этот убогий офис прошагал полк обманутых жен и любовниц. Стоило однажды случайно облагодетельствовать одну даму, как вереницей за ней потянулись другие… Работало «сарафанное радио». Но первая клиентка запомнились надолго.
Она появилась в шубе из щипаной норки и, излагая суть подозрений, металась по кабинету, напоминая хищного зверька. Грушевский никогда не спрашивал их имен и эту про себя назвал Норка. Заполучив вожделенный «компромат», Норка неожиданно утихомирилась. Отвернувшись к окну, рассматривала фотографии мужа с застывшей на лице презрительной гримасой. Затем чуть дрогнувшей рукой сунула снимки в конверт, посмотрела в окно, сказала хрипло — не Грушевскому, другому: «Мерзавец!» Решительно сбросила с плеч шубу, обвила опешившего детектива за шею и, призывно глядя в глаза, прошептала:
— Здесь? Или поедем ко мне?
Едва отбился.
Такие сцены не часто, но повторялись и, что отрицать, льстили его мужскому самолюбию. Но Саша вовремя вспоминал байку про багдадского золотаря…
Герман
Только женщина способна понять, как исподволь из рабыни можно превратиться в хозяйку положения! Общая тайна сковала их крепче, чем наручники. Лондон поменял их ролями. В Лондоне, поостыв и разумно все взвесив, Зоя поняла, что Герману тоже есть что терять и она ничем не рискует: Герман будет молчать о ее прошлом, потому что оно — и его прошлое тоже.
В Москву она возвращалась с твердым намерением не продолжать завязавшиеся в Лондоне отношения. Сидеть на двух стульях — не самая удобная позиции… То, что произошло между ними, лишь плата по старым счетам. Но Герман не оставлял ее в покое, требовал встреч, обольщал, упрашивал…
В чувстве власти над сильным, самоуверенным и жестоким человеком был свой соблазнительный вкус. Словно она приручила льва! А какое облегчение быть с кем-то самой собой, не лгать, не играть роль, насколько это возможно, потому что насовсем избавиться от образа Зои Гедройц ей уже нельзя. Маска приросла с мясом, не оторвать.
Зоя не отвечала на звонки Германа, избегала встреч, но кто ждет — тот всегда найдет, и однажды он настиг ее в спортивном клубе. Зоя только что прокатилась по трассе на горных лыжах и теперь отдыхала в баре. Герман вошел, равнодушно щурясь на окружающих — с таким выражением голодный лев смотрит в сторону стада антилоп. Он сел, развалясь, на диван напротив. Нетерпеливо позвенел черенком виден по пустому бокалу. Кивнул Зое:
— Ну чего? — словно это она, а не он добивался встречи.
Старательно выдерживая ледяной тон, она произнесла заранее приготовленную речь в смысле «давай останемся друзьями». Герман слушал, кривил губы в усмешке, поглядывал на нее исподлобья с таким видом, словно у нее сидел паук на голове, а она об этом и не догадывалась.
— Слушай, ты не писала в детстве сочинения на тему «Верю ли я в дружбу между мальчиком и девочкой»? — весело блеснув глазами, спросил он. — Не писала?
Зоя встала, чтобы уйти. С заботливым выражением лица Герман снял у нее с груди невидимую пушинку, а когда Зоя посмотрела вниз, неожиданно поймал ее за нос:
— Попалась!
Она пнула его носком лыжного ботинка. Герман ойкнул — больше и шутку, чем всерьез, и отпустил ее.
— Не дотрагивайся до меня! — прошипела она сквозь зубы. — Не звони, не подходи и не говори со мной, понял?
