Все снова складывается само собой. Как тогда, у Даши в Москве, я едва поспеваю следить за событиями. Ситуация так напоминает московскую, что берет жуть, если вспомнить, чем она закончилась!.. Но остановиться уже не могу.
Я планировала, что Моника вотрется в доверие к Алексу, вызовет его на откровенность и уточнит — может ли он с помощью своих знаний подобрать код, если известна часть данных?
Заказала ее агенту «подарок ко дню рождения для молодого человека», продиктовала номер кредитки Манфреда. Но вышло невероятнее: после первом сеанса Моника с Алексом стали встречаться, и оба на седьмом небе. Моника, пуская слезу, исповедуется мне по телефону: благодарит, что сосватала. Она, тертая и опытная, тает от наивности Алекса, а он… Тоже, видимо, нашел, что искал. Но теперь слово Моники для него закон.
День сто девятнадцатый
Сегодня…
Точнее, по календарю это произойдет завтра, но для меня — сегодня. Это как Новый год: празднуется сегодня, но наступает только завтра.
Последний день! Последний!
Завтра я стану свободной.
Сегодня утром, когда Май пошла по магазинам, я в последний раз встретилась с Моникой и Алексом в гараже. Мы обсудили все снова. Алекс спокоен и уверен в успехе. Мы — две женщины! — надеемся на него. Сегодня — вернее, завтра, потому что утром! — я впущу Алекса в квартиру. Пока Май спит, он вскроет сейф. Мы договорились: Алексу — пятьдесят процентов того, что лежит в сейфе. Нам с Лорой по двадцать, Монике десять. Алекс согласился. Он знает: в сейфе Раймана должен быть Клондайк.
А мне нужны паспорта! Мой и Лоры. В крайнем случае, если там не окажется наших документов… ладно! С большими деньгами, наверное, даже в Германии можно обзавестись фальшивым паспортом…
Пород прощанием Моника вдруг занервничала, сжала мою руку: «А может, плюнешь на этого мерзавца? Поедем с нами прямо сейчас. Я тебя спрячу. Потом вывезем во Францию или в Швейцарию. Поедем?»
Какое искушение! Но, стиснув зубы, отказалась. Пусть все будет, как я решила, чтобы потом не кусать локти. Я же себя знаю!
Когда вернулась в квартиру, Май уже пришла, но тревоги не подняла. Я сорвала скотч с замка, заперла парадную дверь и мышью юркнула к себе.
Еще позавчера, чтобы нейтрализовать на эти дни (вернее — ночи) нашего Хозяина, за ужином в «Матрешке» я подмешала в «мохито» Раймана содержимое капсул, которыми меня снабдил Борис. Если у меня после приема одной такой штучки сердце колотило весь день, как бешеное, то и Павел должен почувствовать недомогание. По крайней мере, от активной ночной жизни это его на пару дней отлучит. Райман выпил и не заметил. Я подумала: лиха беда начало и всыпала вторую. Подействовало, на все последующие ночи Райман оставил нас в покое.
А я подумала: хорошо, что мне не достать цианид, а то ведь могла бы не сдержаться…
День прошел как обычно. Последний гость ушел и начале четвертого утра. Лора уже спит. У ребенка крепкий детский сон! Почему я называю ее ребенком? Она старше меня на полгода. Я чувствую себя очень старой, очень умной. В одиночестве выпила кофе на кухне и ушла к себе.
Сна нет. Лежу с открытыми глазами, рассматриваю цветы на атласном балдахине к мысленно прощаюсь с этой комнатой. с этой жизнью. Планирую, что буду делать завтра, когда все кончится.
Первым долгом — уеду из Берлина. Куда — будет зависеть от того, найдем мы с Лорой свои документы или нет. Если найдем, то сразу уедем поездом в Швейцарию. Там — к врачам. Пансион в горах, сон двадцать четыре часа в сутки и мораторий на общение с людьми. Молчание и книги. Это для меня. Лора пусть как хочет. Сразу же вызову к себе бабушку Гедройц и братьев. Мне домой возвращаться нельзя, но им ко мне — можно. Виза? Надо придумать…
И я отчетливо, гораздо отчетливее, чем бывает в реальности, увидела себя в купальнике, в соломенной шляпе, лежащую в полосатом шезлонге на краю искусственного водоема, а рядом — бабушку Гедройц» помолодевшую в Швейцарии, похожую на бодрых европейских пенсионеров. В бассейне плещутся братья… На фоне двускатных крыш пансиона проступают в дымке белесые горы… Монблан.
День сто двадцатый
Оказывается, боли не существует… Стоит только телу дать трещину, и жизнь начинает выходить, как воздух из проколотой шины… С жизнью уходят чувства. Первым теряю зрение. Сначала начинаю видеть то, чего не видят окружающие. Потом этот мир темнеет и исчезает, зато ярким-ярким становится другой мир. С переходом в него теряешь последние чувства, связывающие с этим миром, например чувство боли. Там боли нет…
Она появляется с возвращением сюда. Не сразу, постепенно. Я оживаю и начинаю видеть, слышать, понимать и чувствовать… Вот тут-то и подкрадывается боль, и набрасывается, и терзает, но я понимаю — это уже не Та Боль, а лишь слабый ее отголосок, тень императрицы. Той Боли меня не догнать.
— А ты, стерва, подойди сюда! Ближе… Ближе…
