Хозяин долго не хотел расставаться с телохранителем, к которому привык и которому доверял, наконец уступил и предложил Саше место менеджера по охране сети модных магазинов. Грушевский предложение принял.
Так он оказался в «офисе», затерянном в лабиринте подсобных помещений нового торгового центра в Мякинине, в десятиметровом кабинете без окна, с вечно мигающей лампой дневного света, с продавленным диваном и доставшимися от предшественника плакатами гологрудых девиц на стенах… Девиц Саша оставил — по принципу «клин — клином», но не помогало. Боль притихла. но не прошла, из острой формы перешла в хроническую и время от времени напоминала о себе тупыми горячими толчками в сердце.
Лучшим лекарством от любви было стопроцентное признание се безнадежности. Никаких иллюзий Грушевский не строил, все понимал, знал свое место, сто раз на дню повторял: «Забудь ее!» Он был опытным, битым, тертым, умным. Это в двадцать два года старший лейтенант Грушевский мог самозабвенно верить в то, что своими невероятными внутренними и внешними достоинствами прельстил генеральскую дочку Нату, которая ставила на уши всю русскую военную часть восточногерманского пограничного городка на реке Нейсе…
Накануне свадьбы папа-генерал произвел «осмотр» будущего зятя и остался доволен, похлопал Сашу по плечу и даже сказал что-то насчет Наташиной московской квартиры… Стыдно вспоминать! Ослеп и оглох. И ладно бы ослеп и оглох от большой любви, а то обалдел от счастья: такая женщина! Стыдно теперь до скрипа зубовного, до бессонницы…
После Германии они жили с Натальей в Москве, жили плохо. Связи, карьерные перспективы — ничто не имеет смысла, если в доме война. Почему не разбежались? Сына жалел, да, может, еще потому, что Наталью ни один из ее «бойфрендов» замуж пока не звал, и она осторожничала.
А однажды (уже много лет прошло после женитьбы — папа-генерал рухнул, карьерные перспективы увели Грушевского в «горячие точки», он успел повоевать) взял Саша в аэропорту Домодедово пассажира, по виду командировочного. Пассажир, приглядевшись, неожиданно ахнул: «Сашка? Грушевский? Ты?»
В холеном госте столицы с большой натяжкой угадывались черты худощавого капитана Виктора Михалыча Когтева, калининградского земляка, с которым Грушевский служил в Германии. За эти годы Когтев раздался, полысел, отпустил усы, и по всему видать — не бедствовал. По дороге в гостиницу рассказал, что живет по-прежнему в Калининграде, в Москву часто мотается по делам, с армией давно завязал, организовал транспортную контору, занимается международными грузоперевозками — Россия. Прибалтика, Восточная Европа.
Женат, и дети есть, — капитал протянул Грушевскому бумажник с семейными фотографиями. Из бумажника смотрели на Грушевского улыбающиеся темноглазые мальчишеские рожицы, как братья-близнецы похожие на его собственного Вовку.
— Ну а ты как? — спросил Когтев. — Устроился?
Чувствуя, как мелко-мелко бьется сердце, Грушевский полез во внутренний карман. Достал свой «фамильный архив» в таком же, только потертом, бумажнике. Посмотрел на Вовку. Затем молча подал фотографию Когтеву.
— Твой пац…? — капитан не договорил, поперхнулся, словно подавился костью. Долго кашлял в кулак, багровея до пятен на лысине. Наконец выдавил: — Ты это, того… Сашка, блин! Ну, сам понимаешь.
Он все понимал. Просто хотел знать, как же все было?
И Когтев рассказал, как…
Выбросив его из машины возле гостиницы и денег не взяв, Грушевский помчался домой. Застал Наталью в халате, с сигаретой и кофе, на кухне. Сидела, обхватив мокрую голову, даже головы не подняла, когда он вошел, читала газету. Вовка, к счастью, был в школе.
С холодной яростью Грушевский смотрел на жену. Все понял, все простил, только одно хотел знать: но почему я? почему меня выбрала?
Наталья устало взглянула на него, отвернулась, даже лгать не стала.
— Почему? — И рассказала байку про багдадского золотаря.
Этот парень целыми днями чистил выгребные ямы, но однажды слуги зазвали его в роскошный дом, отмыли, отскребли, надушили, разодели как падишаха, накормили яствами, отвели в комнату госпожи, и золотарь провел ночь с прекраснейшей из женщин мира. Наутро, лопаясь от самодовольства, золотарь решил поинтересоваться, за какие такие качества красавица его полюбила? (На комплименты небось мечтал нарваться.) Нo красавица ответила: да я тебя и в глаза никогда раньше не видела. Мои слуги получили приказ отыскать и привести ко мне самого худшего из мужчин Багдада, потому что я поклялась отомстить мужу, изменившему мне со служанкой. Хуже тебя, извини, не нашлось…
У Грушевского помутилось в глазах. Испугался — сейчас убьет. Чтобы дать выход ярости, со всей силы ударил кулаком в стену, выбил кусок штукатурки, и еще, и еще раз…
— Не бесись, — спокойно сказала Наталья, глядя в окно, словно мечтала стать птицей и улететь. — Я себе жизнь исковеркала…
Расстались почти по-хорошему.
Первое время Грушевский каждую неделю приезжал к Вовке, пока однажды дверь ему не открыл Когтев. Видно, в капитане взыграли отцовские чувства… Или надоело, приезжая и Москву, останавливаться в гостиницах?
