Господи! Какой маленькой, слабой и жалкой казалась я себе перед навалившейся глыбой горя… Не горя даже! Не беды. Беда, горе — понятия, оставляющие человеку место для жизни внутри себя. Можно жить в беде, в горе. Жить и выжить. Уж я-то знала!
Но то, что навалилось на меня сегодня, не оставляло места для жизни. Нельзя выжить под гранитной глыбой. Под махиной ледника. Можно — инфузории, микроскопической тле, беспозвоночной твари… Твари — можно. Человеку — нельзя. И имя этой глыбе — Герман.
В моей жизни давно не случаюсь потрясений. С тех пор как я стала Зоей Гедройц, девушкой с обложки, моя жизнь не выходила из берегов. Я жила бурно, кипуче, но более-менее ровно: работа, работа, снова работа… Немного расслабиться на вечеринке с друзьями, и опять — работа. Вдохновение меня не посещало, да и боялась его накликать. Мне нравилась сытая тихая бюргерская жизнь, счет в банке. английский пансион для братьев, шикарный санаторий в Альпах (язык не поворачивается обозвать его «домом для престарелых») для бабушки Гедройц.
Когда благодаря неожиданному знакомству с Шарлем, мое лицо стали тиражировать модные журналы, я боялась «звонков» из прошлого. Конечно, теперь у меня было другое имя, другая внешность, другой круг общения, но долгие годы я панически боялась столкнуться нос к носу с бывшим «гостем» или с Хозяином, боялась быть узнанной… Но вот парадокс: за эти годы ни одна тень из прошлого не заслонила мне неба.
О том, что в моей жизни были другие темные стороны, я… не забыла, но старалась не думать, не вспоминать, не ворошить. Ведь иначе можно сойти с ума!
Узнал ли он меня? Кажется, нет, иначе вряд ли остался бы так невозмутим. А можно ли меня узнать?
Дома я сразу бросилась к зеркалу. Уставилась на свое отражение, словно ожидая, что зеркало заговорит. Узнал ли меня Герман? А похожа ли я на себя ту, прежнюю? Я не знала. У меня даже не осталось фотографий той, прежней Лены… Уезжая из Красноярска, бабушка Гедройц тянула на себе все пожитки семьи Ерофеевых и двух десятилетних мальчишек, одного — в инвалидном кресле. До альбомов ли ей было? Все, что не смогла увезти, рассовала по знакомым, и там где-то у кого-то до сих пор хранятся наши фамильные фотоальбомы, если, конечно, их не выбросили на помойку…
От Лены у меня осталось лишь смутное воспоминание, ощущение, не имеющее внешности. Я не знала, глядя в зеркало, кого вижу перед собой: себя или сестру? Все эти годы я жила, как Зоя, старалась думать, как Зоя, одеваться, как Зоя… Можно ли теперь меня узнать? Думаю, нет. Люди со временем меняются.
«Нo ведь ты же узнала Германа! — шепнуло отражение. — Герман не изменился!»
Да, но мужчину проще узнать. Если мужчина не растолстел, не полысел и не отпустил бороду, ему трудно измениться до неузнаваемости. А Герман не изменился, остался таким же хищным красавцем, перерожденным львом. И тот же излом темных бровей, и те же светлые, чуть деющиеся волосы над высоким лбом…
Боже мой, боже мой! неужели я проделала такой далекий путь только для того, чтобы сейчас столкнуться лицом к лицу с этим человеком? Выходит, да…
«Ничего» держись! — шепнула сестра из Зазеркалья. — Ты многое пережила. Значит, надо пережить и это! Просто держись от Германа подальше. Ведь не узнал же он тебя? И ты успокойся, прекрати паниковать и представь, что тоже его не узнала. Представь, что ты по-прежнему ничего но знаешь. Ведь растолстел бы и оплешивел за эти годы друг детства твоей беспутной кузины, и, встретившись с ним, ты не ведала бы ни сном ни духом, с кем тебя угораздило породниться».
Угораздило… И ох как крепко!
Киндер
Борис вернулся домой как обычно, около одиннадцати. Шутливо упрекнул жену за то, что сбежала, не предупредив. Долго и увлеченно рассказывал, как прошла презентация, что сказал Роберт… Потом заметил, что Зоя не в себе.
— Зорик, что с тобой? Ты заболела?
Она попросила, ломая пальцы:
— Борис, давай уедем.
Он удивился:
— Куда?
— Все равно куда. В Марракеш, в Нью-Йорк. Уедем жить за границу. Я больше здесь не могу! Мне не нравиться этот город, люди, я чувствую себя чужой…
Она говорила долго, но, как все женщины, не сказала ничего нового. Борис успел зажечь камин, включить расслабляющую музыку и разлить по бокалам вино.
— Моя девочка захандрила!
Он обнял жену одной рукой, к другой держа бокал. Сколько раз Зоя начинала один и тот же пустой разговор о переезде за границу. Как все женщины, она сама не понимала, чего хочет: то ли дом — полную чашу, то ли собственный бизнес?
— Ну не грусти, не грусти, — потрепал он ее по руке
Зоя пробормотала нечто неопределенное.
Борису хотелось развлечься, и атмосфер была подходящая: за огнеупорным стеклом камина горит огонь, за окном падает снег, у ног на ковре похрюкивает Сынок… Хочется любви и ласки, как говорил Остап Бендер, а тут у жены кислая физиономия и претензии вселенского масштаба. Ей подавай Париж!
