Нико был высокий, статный молодой человек с военной выправкой. Носил он сапоги, галифе малинового цвета, украинскую косоворотку. При взгляде на Вано поражали его худоба, узкая грудь, болезненный вид. Но глаза его горели какой-то неизъяснимой силой. В них можно было прочесть и несокрушимую волю, и твердость характера.
— Корнелий, ты, оказывается, писателем заделался? — выразил свое удивление Вано. — А мы-то не примечали в тебе таких талантов.
— Ну что ты… Что ты… — смутился Корнелий. — Это только проба пера…
— Мы читали твои рассказы. Только, знаешь, «Аспиндза» мне не понравилась — уж больно ясна националистическая тенденция. А в общем ты, конечно, можешь писать.
Корнелий очень волновался, когда ему, начинающему писателю, приходилось выслушивать оценку своих произведений, и в таких случаях каждое слово, от кого бы оно ни исходила, близко принимал к сердцу. «Что значит — «можешь писать»? — возразил он мысленно другу. — Что за снисходительность! Написал и, очевидно, неплохо, если хвалят люди, знающие литературу». Но Вано смотрел на него такими добродушными глазами, что он не стал с ним спорить.
— Это мои первые шаги в области литературы. Недавно я написал еще один рассказ, но цензура его не пропускает.
— Почему? — поинтересовался Вано.
— Я описал в нем жизнь одного старика крестьянина — Годжаспира, которого ты хорошо знал, — ответил Корнелий и рассказал о своей беседе с издателем.
Вано еще больше заинтересовался:
— Сколько времени потребуется на прочтение твоего рассказа?
— Не знаю… ну, часа два, даже меньше. Имена действующих лиц, за исключением Годжаспира, я изменил и названия деревень тоже. Но вам все будет знакомо, и себя вы узнаете.
— Ну, тогда идем к тебе, прочитаем, — сказал Нико.
Они свернули с Великокняжеской в Учебный переулок и, пройдя мимо реального училища, вышли на Набережную.
Войдя в комнату, Корнелий открыл окно, предложил Вано и Нико стулья и достал из ящика письменного стола рукопись.
Вано в это время стоял у книжного шкафа и рассматривал книги.
— Можно читать? — спросил его Корнелий нерешительно.
— Начнем, пожалуй… Давай, писатель!
И опять эта реплика показалась Корнелию оскорбительной. Он даже оробел. Вано же снял с полки первый том «Войны и мира», сел на стул и, положив на колени книгу, стал ее перелистывать.
Все молчали. Вано заметил смущение Корнелия.
— Ну, писатель, что же ты? Читай…
Корнелий взволнованным, дрожащим голосом начал читать:
— «Я остановил лошадь у мельницы. Возле нее шелестел листвою гигантский дуб. Под дубом собрались крестьяне. Среди них я увидел седобородого восьмидесятилетнего старика. Это был Годжаспир. Все еще статный, несмотря на свои годы, он потягивал трубку и спокойно беседовал с крестьянами. Я поздоровался со всеми и спрыгнул с лошади. Скрутил папиросу и попросил огня. Годжаспир достал трут и кремень, высек огонь и дал мне прикурить.
Я стал внимательно разглядывать старика, — продолжал Корнелий, — его лицо, серо-голубые глаза, густые нависшие брови. Казалось, в этих глазах отражалась древняя, суровая мудрость нашего народа, и я почему-то подумал: «Патриарх лесов!»
…Закрыв «Войну и мир», Вано иронически посмотрел на Корнелия. Но возвращение с войны солдата, ужин в честь него и его товарищей в доме Годжаспира, восстание, казнь старого Годжаспира и в особенности сцена оплакивания женщинами покойника — все это так взволновало Вано, что он, не выдержав, воскликнул:
— Молодец, Корнелий, замечательный рассказ! Годжаспир как живой! Если ты будешь писать такие рассказы, бросишь свои националистические бредни и вместе с народом станешь бороться против меньшевиков, то ты пойдешь по правильному пути.
Вано был взволнован, глаза его сверкали лихорадочным блеском. На длинной, худой шее пульсировала напружинившаяся синяя жилка.
— Я беспартийный, но меньшевиков ненавижу, — произнес Корнелий. — Я решил служить народу. Моя мечта — это счастливая жизнь нашего народа. Я — за правду!
— Так знай: правда — на нашей стороне. Кроме того, учти, что нет литературы вне политики. Если у писателя нет определенного мировоззрения, правильных политических убеждений, то он ничего путного не создаст.
— Мне кажется, что мое мировоззрение в достаточной степени раскрыто в этом рассказе.
— Ты должен уметь разбираться в том, что сейчас происходит в Грузии. Меньшевики вошли в сделку с ее врагами. Они торгуют нашей родиной и народными интересами. Вчера они продавали отечество немцам, а сегодня продают его англичанам и французам. Так охарактеризовал Ленин политику грузинской и вообще окраинной буржуазии. Как же можно говорить, что наша страна является свободной!
— Ты прав, — согласился Корнелий.
Вано взглянул на Нико и улыбнулся.
— Дай твоего «Годжаспира» мне, — обратился он к Корнелию, — я напечатаю его в нашем журнале. Такие рассказы нам нужны. Если ты не хочешь поставить под ним свою фамилию, подпишись псевдонимом.
Корнелий поставил под рассказом подпись: «Георгий Махвиладзе» и передал тетрадку Вано.
— Корнелий! — крикнул кто-то с улицы.
Вано выглянул в окно и повернулся затем к Нико и Корнелию.
