— Вано и Нико приехали, по-видимому, для того, чтобы восстановить в Грузии подпольную работу. Берегись, Корнелий, Неспроста они заявились к тебе. Уж не хотят ли они завлечь тебя в свою партию? — высказал предположение Гиго после того, как Вано и Нико ушли.
— Они говорили тебе правду, — ответил Корнелий.
Он сел у окна и предложил Гиго стул.
Тот стал разглядывать предложенный ему стул, точно боялся какого-то подвоха. Потом сел на самый краешек стула, глядя пристально своими большими глазами на Корнелия.
— Я тебе открою тайну, — сказал он тихо и многозначительно. — Я долго думал и теперь пришел к заключению, что социализм неосуществим.
— Почему?
— Потому, что социализм должны осуществлять люди.
— Ну и что же?
— Очень просто! Для-того чтобы осуществить социализм, в людях должен глубоко сидеть социальный инстинкт.
— Не столько инстинкт, сколько сознание.
— Совершенно правильно. Но где ты видишь то и другое? Я лично не вижу в людях ничего, кроме эгоизма.
— Почему ты так говоришь? Ведь эгоизм — это не врожденное чувство человека, и оно не характеризуется неизменяемостью.
— Брось ты, брось! — закричал Гиго и как ужаленный вскочил со стула, замахав на Корнелия руками. — Эту мудрость я проповедовал еще пять лет тому назад, а теперь ты преподносишь ее мне? Когда-то и я верил, что бытие определяет сознание, что вместе с изменением экономической и социальной основы общества меняется и сознание человека. Но теперь я убедился, что все это утопия чистейшей воды, иллюзия! Как бы ни был счастлив человек, в какие бы хорошие условия его ни поставить, он все равно жаждет лучшего. Ему все мало, ему все еще чего-то хочется. А если и другой захочет того же, они вступят в конфликт. Социальный инстинкт в людях уже давно попран эгоизмом. Миром правит все тот же извечный принцип: человек человеку — волк! Кстати, например, тебя, дворянина, насквозь пропитанного сословными понятиями, никакая сила не может переродить. Каким ты был, таким и останешься.
— Прости меня, но это философия, я бы сказал, карисмеретских лавочников, окрашенная скептицизмом и пессимизмом Гамлета. Ведь с уничтожением частной собственности можно изжить в человеке и эгоизм и все его волчьи повадки. Дурову даже зверей удается дрессировать, укрощать в них звериный инстинкт. А ты мне, человеку, говоришь, что я до гроба останусь таким, каким меня родила мать…
Гиго на минуту призадумался. Слова Корнелия как будто смутили его. Однако, не желая сдаваться, он прибег к демагогии.
— Если тебя не устраивает пессимист Гамлет, то следуй за оптимистами, за донкихотами. Вот они, уже на мосту, — указал он на Вано и Нико. — Скоро выйдут на Набережную и вступят в бой с ветряными мельницами. Бери меч, щит, догоняй их.
Гиго остался доволен своим ответом и, подбоченясь, стал так хохотать, что Корнелий в недоумении посмотрел на него.
Зная Гиго как человека начитанного, Корнелий был сегодня поражен не только его рассуждениями, но и поступками.
— Первый раз в жизни слышу, чтобы социалист не верил в осуществление социализма, — заметил Корнелий.
— Так я же говорю тебе по секрету, а не по декрету, — сострил Гиго и снова начал хохотать.
Корнелий совсем опешил, не понимая, то ли шутит с ним его друг, то ли издевается. Он был сильно утомлен. Опустив голову на подоконник и подперев ее рукой, он стал смотреть на Куру, на горы… Беседа о социализме прекратилась.
Солнце близилось к закату, и небо на западе алело так, словно за горами начинался пожар. Вечер обещал быть душным.
Весь день в городе стояла невыносимая жара. Хотелось только одного — сидеть где-нибудь в тени или в прохладной квартире. Корнелий совершенно ослаб и впал в дремотное состояние. Поглядывая на купола церквей, высившихся на противоположном берегу, он думал: «Что-то неладное творится с Гиго, никогда он не вел себя так непонятно, не говорил так глупо и так зло».
В этот момент он увидел странное зрелище.
