Когда город окутала предвечерняя мгла и последние лучи заходящего солнца позолотили верхушки деревьев, к реке стали приближаться высокие, худые люди. Это были индийцы — солдаты британской колониальной армии, которые занимали здание Второй мужской гимназии. Головы чернобородых индийцев были в белых чалмах, а на медного цвета плечи накинуты простыни вроде белых бурнусов. Казалось, жители Пенджаба приближались к «священной» реке Джумна. Остановившись у самого берега, солдаты начали скидывать с себя простыни, положили их на камни и затем, войдя в реку, погрузились в воду по пояс. Они верили, что это священная вода, что она смоет с них не только грязь, но и очистит их души. Потом они вышли из воды. Опять накинули на себя простыни, выстроились на берегу и в каком-то благоговейном молчании устремили взоры на запад. Один из них, наверное самый старший, простер руки к заходящему солнцу и начал читать молитву. Кончив молиться, он взял из миски не то кашу, не то хлеб и кинул в воду. Солдатам роздали венки, сплетенные из травы и полевых цветов, и маленькие железные коробки, похожие на игрушечные лодки, описанные Тагором в «Гитанджали». Возложив венки на головы, индийцы зажгли свечи, прикрепили их к лодочкам-коробочкам и опустили в воду. Казалось, светлячки засверкали в сумерках. Индиец, читавший молитву, снова простер руки к западу, и теперь Корнелию послышались чарующие звуки музыки — свирели, арфы и флейты. Звуки эти с какой-то неизъяснимой силой проникали в душу, и Корнелий назвал услышанный им мотив «молитва солнцу».
Индийцы давно уже ушли в казармы, а в ушах Корнелия все еще звучала необычайная мелодия молитвы.
«Если бы я умел писать ноты, обязательно записал бы эту музыку», — подумал Корнелий, и его охватил радостный трепет. Прищурившись, он посмотрел на закат с такой безграничной тоской, какая рождается перед неведомым и непостижимым, какую видим в глазах жреца, проповедующего буддийскую мудрость на берегу «священного» Ганга.
«Индия, Ганг, — думал Корнелий, — страна сказочных дворцов, искусства, красоты, драгоценных камней, слоновой кости, красного дерева, страна гигантских пальм, бананов, лиан, гортензий, магнолий, бамбука, тамариндов, разукрашенных огромными, величиной с тарелку, пурпурными цветами тунга, манго, дающего плоды крупнее сливы, вкуснее персиков, — страна чудес…»
Гиго что-то говорил, но Корнелий ничего не слышал — в ушах его все еще звучал мотив индийской молитвы. Гиго порывистым движением положил руку на плечо Корнелия:
— В каких заоблачных высях витаешь ты? Будет тебе, спускайся на нашу грешную землю.
Корнелий сразу пришел в себя:
— Что это такое?.. Ничего не понимаю. Ты видел свечи на реке? Слышал музыку? Не почудилось ли все это мне?
— Я же тебе говорил, что ты Дон Кихот. Ну что ж, так и быть, я буду твоим Санчо Пансо. Только предупреждаю: борьба твоя против целого мира, наполненного горем, кровью, страданиями, слезами, злом и несправедливостью, до добра тебя не доведет…
— Несчастные, — промолвил Корнелий, не обращая внимания на замечание Гиго.
— Ты это про кого?
— Про индийцев.
— Да, действительно несчастные, — согласился Гиго. — Ты только подумай, откуда их сюда завезли! Сильные мира сего поработили родину этих людей, а теперь пытаются их руками лишить родины другие народы.
— Поздравляю! Вот это и есть тот принципиальный вопрос, о котором тебе толковал Вано. А ты его произвел за это в донкихоты.
Гиго молчал.
— Англичане, — продолжал Корнелий, — явились в Индию с библией в одной руке и с трубкою для курения опиума в другой. Индия в поисках грез приняла опиум со страстью отчаяния. Библию же отвергла с презрением. Она проснулась от сна, навеянного опиумом, чтобы начать борьбу за освобождение своей страны.
Из свечек, пущенных индийцами, лишь одна, прибившись к берегу, тускло мерцала где-то вдали.
Явные предатели (меньшевики) лозунг «все на борьбу против Деникина» заменили лозунгом «все против большевиков».
У подножия Мтацминды, в маленьком двухэтажном доме, жила Маро Пруидзе — приемная дочь Терезы Мхеидзе. Было за полночь, а красивая, смуглая двадцатитрехлетняя девушка все еще сидела за работой у стола, освещенного керосиновой лампой. Перед ней лежали белье, вязальные спицы, маленькие подушечки, утыканные иголками, и мотки разноцветных шелковых ниток. Маро мастерски вышивала дамское белье и платья, поэтому артель, в которой она работала вышивальщицей, заваливала ее заказами.
