Киршенблат вел оркестр с большим мастерством и вдохновением. Но мысли Корнелия были далеки от музыки. Он не мог сосредоточить на ней свое внимание и вместо слухового восприятия довольствовался только зрительным. Ему казалось, что дирижер держит в судорожно сжатой левой руке невидимые нити, ведущие к разным инструментам, и то отпускает их, то подтягивает. Ведя оркестр, Киршенблат раскачивался всем телом. Руки его мелькали в воздухе, точно ласточки, а длинные волосы развевались в такт движениям. Он выбивался из сил. Пот катился по его лицу, но до финала было еще далеко. Неожиданно он как бы повел оркестр на штурм. Казалось, полки с развернутыми знаменами пошли по полю. Победно звучали трубы, грохотали барабаны…
Это был финал увертюры бетховенского «Эгмонта».
Загремели бурные аплодисменты. Взгляд Корнелия скользил над головами. Он видел только одну Нино. Она стоя восторженно аплодировала.
Выйдя из зала, публика рассыпалась по аллеям. Корнелий, Сандро и Миха, остановившись под липой, наблюдали за Нино и Эло. Первая шла под руку с Платоном, вторая — с Рафаэлем Ахвледиани. Нино казалась оживленной, смеялась, болтала и кокетничала. Корнелий решил, что в эту минуту она безусловно счастлива. Они прошли мимо Корнелия, стоявшего под деревом и беседовавшего с группой поэтов. Нино холодно ему поклонилась и хотела пройти, не задерживаясь, но Платон увлек ее к стоявшей под деревом компании. Вслед за ними подошли Эло с Ахвледиани.
— Чудесная музыка, подлинный гимн победы! — начал Платон. — А финал — это же воистину шедевр! И что весьма примечательно — это то, что музыка и вообще искусство прошлых веков стоит намного выше нашего современного искусства. Я бы сказал, что кульминационная точка эстетического развития человечества — не впереди, а позади нас. Греческий идеал прекрасного — до сих пор недосягаемая высота! — говорил Платон с таким увлечением, точно сам был создателем музыки прошлых веков и шедевров древнегреческого искусства.
Корнелий не согласился с ним.
— По-моему, после греков искусство стало более содержательным, экспрессивным, оно проникло в такие глубины, которые неведомы были древним грекам.
— О каком искусстве вы говорите?
— Взять хотя бы музыку или живопись.
— Допустим, что это так, — уступил Платон. — Но скажите, у кого же после греков искусство достигло такого изящества и красоты? Кто в последующие века создал произведения, столь же совершенные, как, скажем, произведения мастеров эпохи Александра Македонского и Перикла? Их творения и по сей день являются для нас идеалом! И мы должны им подражать.
Пустив в ход все свои знания, Корнелий возражал Платону. Нино и Эло с интересом внимали их поединку. Корнелий нападал, не считаясь с возрастом и авторитетом своего противника.
— Подражание старине, — говорил он, — является с некоторых пор идеалом многих литераторов и художников. В их попытках создать нечто, подобное тому, что принадлежит давно прошедшим временам, заметен порыв старости к безвозвратно угасшей молодости.
Это сильно задело Платона.
— Я вам ничего не говорил о слепом подражании. Вы это сами выдумали или вычитали где-то! Разве приходится спорить, что у каждого произведения должна быть не только внешняя оболочка — форма, но и душа, идея, одушевляющая его?
— По-моему, мы впадаем в противоречие.
— В какое противоречие? В чем вы его усматриваете?
— Противоречие заключается в разрыве между нашей теорией и нашей практикой, — объяснил Корнелий. Он сказал «нашей», но всем было ясно, что в действительности он хотел сказать «вашей».
Платону сделалось вдруг как-то неловко и обидно. Он весь съежился и умолк. Поэтам стало жаль своего учителя и кумира. Они все разом принялись поносить Корнелия и восхвалять еще больше Платона.
Раздался второй звонок. Антракт кончился. Публика направилась в зал.
Второе отделение концерта началось «Неоконченной симфонией» Шуберта. В начале ее Корнелий сердито глядел на Платона, принявшего вид знатока музыки.
— Много видел я фальшивых людей, хвастунов, позеров, но такого, как этот, встречаю впервые, — с отвращением сказал Корнелий, обращаясь к Миха и Сандро. — Взгляните — вид-то какой, будто он и впрямь что-нибудь смыслит в музыке! Ведь у него никакого слуха.
«Неоконченную симфонию» Шуберта Корнелий не раз уже слушал на концертах и в доме Макашвили, записанную в прекрасном исполнении на граммофонную пластинку. Корнелий знал ее наизусть, от начала до конца. Сегодня, как и всегда, он наслаждался ею. Закрыв глаза, сразу забыл обо всем — о публике, окружавшей его, и даже о Нино. Перед ним мелькали причудливые картины, точно он переселился в какой-то неведомый мир.
