Лицом к лицу полностью

После мучительных размышлений Корнелий решил окончательно порвать с Нино, забрать у нее все свои письма, в том числе и то, которое послал из ресторана. «Как она смела показать его матери и Эло! — возмущался он. — Ведь я просил не говорить о нем никому. Она не посчиталась со мной. Мои сокровенные чувства, признания сделала достоянием посторонних людей». Корнелий содрогался при мысли, что кто-либо мог глумиться над его чувствами. Казалось, что его душа обнажена на потеху людской пошлости. Все это Корнелий решил высказать Нино при первой возможности. Ему не пришлось долго раздумывать, как выполнить свое намерение. Нино сама пришла ему на помощь. На третий день по приезде в Тифлис он получил от нее коротенькую записку:

В назначенный час Корнелий остановился перед домом, в котором жили Макашвили. Он волновался. Позвонил робко, прерывисто. Дверь бесшумно отворилась. Нино провела его в свою комнату. Беспорядок, царивший в ней, удивил Корнелия. На столе были разбросаны книги, тетради, бумага, ручки, карандаши.

Нино предложила, гостю стул и включила настольную лампу. Присев к столу, Корнелий внимательно оглядел девушку. Она была очень бледна: казалось, на ее исхудалом лице остались только одни глаза. На ней была белая блузка с короткими рукавами и синяя юбка. Небрежно зачесанные волосы и губы, которых уже давно не касалась помада, свидетельствовали о том, что ей теперь не до того, чтобы заниматься своей внешностью.

Выпрямившись, Нино строго взглянула на Корнелия.

— Я просила вас захватить с собой письма.

— Я принес их, — поспешил ответить Корнелий. Он опустил руку во внутренний карман пиджака и, достав оттуда пачку писем, положил их перед Нино. Потом отыскал в кармане фотографию и долго разглядывал ее. Прочел надпись на обороте.

— Не нужно, не читайте, — попросила Нино сухо.

Корнелий медленно протянул ей фотокарточку. Рука его дрожала. Он отошел от стола и открыл окно. Некоторое время они молчали. Корнелия охватила какая-то душевная пустота. В голове молоточком стучало: «Все кончено… все кончено!..»

Наконец он взял себя в руки и снова подошел к столу.

— Теперь возвратите мне мои письма и фотографию, — сказал он угрюмо.

Нино выдвинула ящик письменного стола и вынула оттуда письма и фотографическую карточку. Торопливо перебирая знакомые листки, Корнелий отыскал письмо, написанное на бумажной салфетке, и изорвал его на мелкие кусочки. Затем принялся рвать все остальные письма. Порвал и фотографическую карточку. Нино с удивлением смотрела на него. Взяв со стола лист чистой бумаги, он завернул в него остатки писем и положил пакет в карман.

— Вы могли бы сделать это и дома, — сердито заметила Нино.

— Да, пожалуй…

— Напрасно вы уничтожили ваши письма. Они написаны так искусно, с такой не вызывающей сомнения искренностью, что могли бы пригодиться вам в будущем.

— Я восхищен и вашей иронией и вашим советом, но, к сожалению, хранить свои письма мне не хочется; с некоторых пор я возненавидел их.

— Возненавидели? Почему?

— Потому, что они ходили по рукам, их читали все, в том числе Эло и Миха.

— Ну и что же?.. — слегка покраснев, промолвила Нино.

Этот вопрос возмутил Корнелия.

— В своих письмах я выражал чувства и мысли, которыми мне хотелось делиться только с вами, мне казалось, что только вы могли понять меня. Но вам почему-то понадобилось показывать мои письма родным, знакомым… Это, по меньшей мере, нетактично…

Глаза Нино гневно сверкнули:

— А изменять с какой-то развратницей, которой, кстати сказать, вы позволяли поносить меня в вашем присутствии, — тактично?..

Вопрос этот застал Корнелия врасплох, но он быстро овладел собой:

— Никогда и никому не разрешал я поносить вас в моем присутствии. Кроме того, я не раз уже объяснял, что короткие встречи с Маргаритой Летц нисколько не погасили моего глубокого чувства к вам. Но вы, конечно, больше верите сплетням Миха, чем мне. Кстати, я говорил с ним начистоту и предупредил его, что если он не образумится, то дело кончится плохо…