Лицом к лицу полностью

— Писатели — нужные и полезные люди. Народ очень любит их, — заметил Вербицкий.

— Это верно, — согласился с ним Коридзе и тут же добавил: — Но наш писатель к тому же и большевик.

— Вот как? А знаете, кстати, Валерий Брюсов тоже большевик! — заметил Вербицкий.

Нахмурив брови, Коридзе продолжал подтрунивать над Корнелием:

— Это Вано Махатадзе сбил его с правильного пути.

— Кто такой Вано Махатадзе, который мешает писателю идти по правильному пути? — спросил Вербицкий.

— Наш общий с Корнелием школьный товарищ, большевик, фанатик и исключительный оригинал.

— Фанатизм, — заметил с улыбкой Вербицкий, — бывает необходим для революционера, но…

Коридзе не дал ему договорить:

— В том-то и дело, Иван Александрович, что «но»… Махатадзе всех нас считает контрреволюционерами, которых, по его мнению, следует расстрелять. Все ему в нашей стране не нравится, точно у нас не демократическая республика…

— Ваша республика демократическая по декрету, а бог знает какая по секрету! — съязвил Корнелий.

— А ты какую хотел бы — пролетарскую, советскую? — спросил Коридзе.

— Ну да!

— Вот вам плоды просвещения, — обратился к Вербицкому Коридзе и, безнадежно махнув рукой, снова спросил своего друга: — Почему же ты не едешь в Советскую Россию? Интересно, как бы ты там запел, увидев нищету, голод и сыпняк?..

— Да, в России сейчас тяжело, — согласился с ним Вербицкий, — но Советская Россия перешла уже через самый тяжелый перевал. А что сулит будущее Грузии — неизвестно. Недаром Ной Николаевич в беседе со мной говорил об экономической разрухе, грозящей гибелью Грузии. Что касается сыпняка, так ведь у вас пока гражданской войны нет. Впрочем, к слову сказать, и хлеба нет…

— Это не совсем так. То, что мы пережили — войну и крестьянские восстания, — тоже стоит в своем роде гражданской войны… Вы знаете это не хуже, чем я…

— Знаю. Но ведь вы тоже могли бы быть уже за перевалом…

— Не будем спешить с выводами, предоставим истории судить об этом.

— Мне кажется, что история уже сказала свое слово…

Коридзе снял фуражку, вытер платком лоб и удивленно посмотрел на Вербицкого.

В те дни, когда Жордания и некоторые члены правительства отдыхали в Абастумане, Красная Армия, отразив наступление польских войск, вторгнувшихся на Украину, преследуя их, подошла к Варшаве и Львову. Спасая Польшу от катастрофы, министр иностранных дел Англии Керзон обратился от имени Антанты к Советской России с предложением приступить к мирным переговорам.

Предложение Керзона и ответ народного комиссара иностранных дел Советской России Чичерина произвели на правителей Грузии ошеломляющее впечатление. Жордания не мог этого скрыть в беседе с Гегечкори.

— Видимо, мы все еще недооцениваем реальной силы Советской России, — говорил он. — Невозможно не учитывать того факта, что Советская Россия разгромила польские войска и что с нею считается сейчас даже Англия…

— Да, это так. Возражать вам, Ной Николаевич, не приходится, — ответил, мрачно улыбаясь, Гегечкори.

— Ну, а что же мы будем делать после победы советских войск на польском фронте? — тревожно спрашивал Жордания своих министров Рамишвили и Гегечкори. — Советская власть на Северном Кавказе, советская власть в Азербайджане. Англичане собираются покинуть Батум… Грузия остается одна, без союзников. Если вспыхнет восстание, нам не устоять…

— Нет, дело не так плохо, как кажется, — возразил уверенно Рамишвили. — Не забывайте, что армия генерала Врангеля, занимающая Крым в тылу у Красной Армии, поддерживаемая англо-французским флотом, готовит большевистской России весьма неприятные неожиданности. Нужно утратить способность трезво мыслить, чтобы считать, что положение Советов прочно.

Действительно, Врангель, окопавшись в Крыму, не переставал угрожать оттуда советским войскам, ушедшим на запад, угрожать Донбассу и Украине. Будучи уверен, что военное счастье может повернуться в сторону контрреволюции, Рамишвили настоял на том, чтобы с Врангелем было заключено соглашение. Однако Жордания счел все же необходимым безотлагательно встретиться с Кировым и поспешил выехать на несколько дней в Тифлис.

Киров приехал к Жордания в сопровождении своего секретаря Ярцева.

В кабинете президента он застал Рамишвили и Гегечкори. Жордания выглядел осунувшимся, мрачным. Киров выразил соболезнование по поводу смерти его сына. Жордания поблагодарил его. Предложив Кирову кресло у круглого стола, он горько улыбнулся:

— В последнее время судьба не благоволит ко мне. Не жалует ни меня лично, ни страну, во главе которой я поставлен народом.

Министры скорбно опустили головы.

— Все ополчились против нашей республики, — продолжал Жордания. — Хотя наши друзья на Западе так много говорят о праве наций на самоопределение, на независимое существование, нам от этих красивых слов нисколько не легче. Нам почему-то угрожают все, пытаются отнять у нашего народа свободу.

Жордания бессильно откинулся на спинку кресла.