Като Мхеидзе и ее сестра, Венера, жена Варлама Куталадзе Нелли и другие женщины не спешили уезжать из Абастумана. Не особенно тянуло в Тифлис и обленившихся на курорте мужчин. В полдень они обычно отправлялись небольшой компанией в рощу. Один из участников этих прогулок, сенатор Хелтуплишвили, худосочный, высокого роста аристократ, любивший пребывать в одиночестве, вскоре незаметно отставал от компании и, перекинув через руку пальто, некоторое время степенно шагал по безлюдной аллее. Затем он садился на скамейку под сенью елей и погружался в книгу Вольтера «Фанатизм и правосудие».
Двое других сенаторов — Дадвадзе и Куталадзе — продолжали прогулку. Минуя первую и вторую рощу, они направлялись по шоссе к парку, окружавшему правительственный дворец, заглядывали туда сквозь решетку, выжидая появления Жордания или кого-нибудь из министров, чтобы перекинуться с кем-либо из них хотя бы несколькими словами.
Жены сенаторов тоже старались не скучать. Их развлекал, как мог, Датико Менжавидзе. Подражая сенаторам, собиравшимся по вечерам за преферансом, дамы и их поклонники играли в «дурака». Проигравший получал отметку на лбу и на щеках жженой пробкой, что вызывало общий смех. Продукты в Абастумане, как и всюду в Грузии, доставать было трудно, и нужно сказать, что Датико Менжавидзе являлся по тем временам незаменимым кавалером. Служа в отряде Народной гвардии, переброшенном в Абастуман для охраны правительства, он снабжал своих дам и хлебом, и мясом, и маслом, и сахаром. В награду за это они называли его, несмотря на непривлекательную внешность, красавцем, джентльменом, покорителем женских сердец.
Вместе с Менжавидзе, его приятелями-офицерами и врачами дамы часто устраивали прогулки. Излюбленным местом для этих прогулок и пикников были «Ворота очарования», где, стиснутая узким ущельем, неслась голубая речка, изобиловавшая форелью. Неизменно тамадой на этих пикниках избирался молодой врач, красавец Аполлон Нозадзе, к которому явно неравнодушна была засидевшаяся в девицах Венера. Брат же Като, Илико, окончивший пять лет тому назад Московский коммерческий институт, был неравнодушен к сестре доктора Юзы Кокочашвили, Алисе, которая скоро дала понять этому некрасивому, скупому и ограниченному человеку, что ему нечего рассчитывать на взаимность.
Среди чиновной знати, отдыхавшей в то лето в Абастумане, приметной являлась фигура новоиспеченного сенатора Варлама Куталадзе, сына карисмеретского лавочника Ильи Куталадзе, торговавшего шерстью, солью и воблой. Круглый, как мяч, толстый, приземистый, с короткой шеей и маленьким смуглым лицом, с черными хитрыми глазами, Куталадзе всем своим обликом очень напоминал отца. Его курчавые волосы походили на каракуль. Ниспадая на узкий лоб, они придавали лицу сходство с мордочкой ежа. Окончив юридический факультет Московского университета, он стал адвокатом и приобрел в Кутаисе широкую клиентуру. Мечты его не шли дальше обычного благополучия — сколотить капитал и беззаботно коротать свой век. Куталадзе, владевший даром дешевого красноречия, примкнул после революции к меньшевикам. Своими крикливыми речами о демократической республике и социализме он снискал благоволение меньшевистских лидеров и был возведен в сенаторы.
В последнее время Куталадзе беспокоили участившиеся восстания в различных уездах Грузии. Он впадал в панический ужас при мысли, что правительство может быть свергнуто, что он не только лишится теплого местечка, но и будет притянут к ответственности за всякие неблаговидные дела. После политических споров Куталадзе не спал по ночам, задыхаясь от приступов удушья, — им овладевал животный страх перед большевизмом. И сухопарая жена уже с самого утра отсчитывала ему сердечные капли. Так же беспокойно чувствовал себя Менжавидзе, здоровый, краснощекий детина. По ночам его тоже мучили сердечные припадки. Некоторые знакомые объясняли болезнь этого здоровяка злоупотреблением спиртными напитками, другие приписывали ее безнадежной любви. Сам же он склонен был считать, что виной всему является высокогорный климат Абастумана. Иначе толковал причину сердечной болезни Менжавидзе доктор Юза Кокочашвили. Корнелий узнал от него, что Менжавидзе было поручено расстрелять двадцать шесть солдат, отказавшихся участвовать в подавлении восстания крестьян Адигенского уезда. Картина расстрела так подействовала на психику Менжавидзе, что каждую ночь его преследовали кошмары. Начиналось сердцебиение, во рту появлялось ощущение вкуса крови… Он вскакивал, одевался и, точно одержимый, до утра бродил по улицам, беспрестанно отплевываясь.
Узнав об участии Менжавидзе в жестокой расправе с солдатами, Корнелий сразу же порвал с ним. Теперь Корнелий чаще всего проводил время или в одиночестве, или с Вербицким — в беседах о политике и литературе.
Абастуман как-то сразу опустел. Лишь изредка можно было встретить какую-нибудь одинокую фигуру в пустынной аллее парка или в роще. Особенно тоскливо становилось по вечерам, когда раздавался звон церковного колокола.
