Иван был не из говорливых. Молчаливый, как лес перед грозой, он делал своё дело с какой-то упрямой сосредоточенностью. Руки его, широкие и натруженные, ловко орудовали молотом, высекая искры, что танцевали в полумраке кузни, словно светлячки. Послушный, охочий до работы, он мог часами ковать подковы или чинить плуги, не проронив ни слова. Но при этом в нём была странная, почти пугающая спокойность — будто внутри него дремал глубокий омут, куда не добирались ни смех, ни гнев. «Тяжёлая работа, Ваня, да? — подначивали Байки, похлопывая его по плечу. — Сил нет ещё одну печь разжигать, а?» Старший Байко, с сединой в бороде, хмыкал в усы, а младший, долговязый, как жердь, посмеивался, отхлёбывая холодное пиво из глиняной кружки. Пена стекала по его подбородку, и он утирался рукавом, щурясь на Ивана.
Зозуля только молчал. Поднимал голову, смотрел куда-то мимо — туда, где за окном кузни клубился дым и виднелись верхушки деревьев, — и снова брался за молот. А в глазах его, тёмных и глубоких, как тот самый пруд, пряталось что-то такое, отчего Байкам иногда становилось не по себе. Но привыкли. В «Косах» ко всему привыкаешь — и к тишине, и к цветам, что смотрят без стыда, и к парням вроде Ивана, что носят в себе свои тайны, как угли под пеплом.
Начинался дождь — сначала робкий, словно пробный шёпот неба, а потом всё смелее, капля за каплей, стуча по крыше кузни, как нетерпеливый гость. Иван Зозуля стоял у входа, где сырость уже цеплялась за порог, и что-то бормотал себе под нос — тихо, невнятно, будто выуживал слова из глубины души. Руки его, тяжёлые, в пятнах сажи и мозолях, замерли в воздухе. Он смотрел на них, хмурясь, словно видел в этих натруженных ладонях что-то большее, чем просто следы работы. Капли дождя падали на кожу, оставляя тёмные пятна, и он вдруг остановился. Замер, будто время для него свернулось в комок.
Постоял так с минуту, не шевелясь, только вода стекала с его пальцев, смешиваясь с грязью и угольной пылью, а ветер трепал волосы, бросая их на лоб. Потом медленно, словно очнувшись, поднял голову. Сквозь рваные облака, что неслись по небу, точно табун диких коней, мелькнула звезда — яркая, дерзкая, пробившая серую пелену. И тут Иван улыбнулся. Улыбка его была внезапной, тёплой, как луч солнца после долгой зимы. Лицо, обычно угрюмое и замкнутое, на миг просветлело — словно девичье обещание, что взглядом клянётся любимой душе в вечной верности. Глаза его, тёмные, как омуты пруда, засияли, отражая тот далёкий свет.
Он стоял так, глядя в небо, и губы его шевелились — будто с кем-то говорил, тихо, доверительно. То ли обещал что-то звезде, то ли соглашался с её немым зовом, то ли спорил с ветром, что гнал облака прочь. Руки его сжались в кулаки, потом разжались, ловя дождь, а грудь вздымалась чаще, словно он вдохнул что-то живое, что давно ждало его в этой сырости и мгле. Вокруг шумел лес, капли барабанили по листьям, а Иван всё смотрел вверх, и казалось, что он вот-вот шагнёт туда — к той звезде, что пробилась к нему сквозь бурю.
Молнии рвали небо на куски, украшая дождь своей дикой игрой в реальность — в ту реальность, что дышала рядом, настоящая, живая, стекающая по рукам, как слёзы счастливой человеческой судьбы. Гром рокотал, будто смеялся над землёй, а капли срывались с туч, танцуя в воздухе, прежде чем упасть в объятия пруда. Тот жадно пил свой небесный напиток, и рябь на воде дрожала, словно благодарные поцелуи, что он посылал дождю, касаясь его ладоней невидимыми губами.
Иван сел у самой кромки воды, там, где трава уже пропиталась влагой и мягко прогибалась под ним. Мокрые волосы липли ко лбу, чёрные пряди падали на глаза, и он, морщась от жара, что бушевал внутри, откинул их назад горящей рукой. Ладонь его дрожала, кожа пылала — он был болен, давно болен. Не той хворью, что гнёт тело, а иной, глубокой, что сжигает изнутри. Пылал разум, как лес в засуху, пылало сердце, как угли в горне, пылала кровь, кипя в венах, пылало всё тело, истосковавшееся по чему-то большему. Он был влюблён. Влюблён в Ганну — в её тень, в её голос, в её зов, что тянул его к пруду, как нить судьбы.
Этой ночью он пришёл сюда не случайно. Шёл через лес, под раскаты грома, сжимая в руках пустую корзину, чтобы нарвать тех белых цветов — глаз мечты, что росли у воды. Он больше не мог без неё. Без Ганны, без её присутствия, что витало здесь, в каждом лепестке, в каждом шорохе осоки. Цветы были ему нужны, как воздух, — чтобы видеть их, чтобы чувствовать её ближе. Он присел на корточки у кромки, тронул холодную воду пальцами и прошептал, глядя в темноту: «Ночью она спит… не стану я тревожить её сейчас. Пусть спит, милая моя…» Голос его дрогнул, а в груди закололо — нежность мешалась с болью, с той сладкой мукой, что дарит любовь.