Ночь обнимала его тёплым огнём, пытаясь спалить то пламя, что пожирало Ивана изнутри. Ветер гнал волны по пруду, и вдруг вода всколыхнулась сильнее. Из глубины, будто рождённая самим дождём, поднялась Ганна. Обнажённая жажда в её глазах сверкала ярче молний, тело её, облитое водой, блестело в темноте, а мокрая ткань, что липла к коже, дразнила, обещая больше, чем могли вынести смертные. Она шагнула к нему, босая, с волосами, что струились, как тёмные реки, и обдала сердце Зозули огнём надежды. Иван замер, глядя на неё, а корзина выпала из рук, покатилась к воде. Он протянул к ней ладони, дрожащие, горящие, и прошептал что-то — то ли её имя, то ли молитву, — а она улыбнулась, и в этой улыбке был весь мир, весь огонь, вся жизнь, что он искал.
Утром дождь всё ещё лил, но уже не так, как ночью — не яростно, а печально, горько, словно небо оплакивало чью-то утрату. Капли падали медленно, тяжело, барабаня по пруду, где рябь расходилась кругами, точно вздохи. Иван стоял на берегу, и взгляд его был жутким — глаза горели лихорадочным огнём, тёмные, как бездна, а лицо искажала смесь тоски и решимости. Он шагнул в воду, босой, не замечая холода, что тут же впился в кожу. «Как вас тут много, мои дорогие… — шептал он, глядя на белые цветы, что качались на волнах, словно живые. — А где же Ганна? Где дети? Где ваша королева?» Голос его дрожал, срывался, и он пошёл дальше, глубже, пока вода не дошла до пояса, а потом и до груди.
Вот он поплыл, раскинув руки, борясь с течением, что тянуло его вниз. Вода была приятной на ощупь, мягкой, как шёлк, но в ней таилась безнадёжность, жестокость — она обнимала, чтобы задушить. Доплыв до середины пруда, где густо росли белые цветы, невинные и нетронутые, словно девичьи мечты, он вдруг дёрнулся. Что-то ударило его по ноге — резкое, холодное, будто чья-то рука пыталась оторвать от его души лапы отравленного огня желания. Он вскрикнул, но слабость уже сковала тело. Ноги запутались в длинных стеблях травы, что вились под водой, как змеи. А рука его, верная частица воли, тянулась к цветку, пытаясь сорвать хоть один. «Надо нырнуть…» — шепнул ему голос любимой, нежный, манящий, и Иван, не раздумывая, погрузился в тёмную глубину.
Там, под водой, его ждали сети — густые, липкие, сотканные из травы и мути. Любовь вырывалась из сердца, как птица из клетки, но глубина держала крепко. «Мне надо… надо эти цветы…» — твердил он, задыхаясь, а цветы обернулись ужасом. Они шептались, тянули его вниз: «Ещё, ещё, бери ещё, бери все, бери нас всех…» Их лепестки обвивались вокруг рук, ног, шеи, как жадные пальцы. «У меня есть нож, сейчас я отрежу…» — прохрипел он, нашаривая клинок у пояса. Лезвие блеснуло в мутной воде, но мул поднялся со дна, густой, как дым, и всё смешалось — где верх, где низ, где воздух?
Вдруг он увидел лицо. Женское, белое, спокойное, плывущее в толще воды. «Ганна, Ганна, моя любимая…» — выдохнул он, и пузырьки воздуха закружились вокруг. Иван рванулся к ней, вытянув руки. Она лежала на боку, длинные волосы струились над ней, как тёмный шёлк, а груди — полные, белые, словно те цветы — качали его разум, манили и стыдили счастьем, закрывая глаза. Сама Ганна спала… будто спала. Он коснулся её лица, пальцы дрожали, и вдруг — разрыв! Вода взорвалась криком в его груди. Иван схватил её за плечи, тряс изо всех сил, пытаясь разбудить. «Кто-то связал тебя, милая, ноги связал!?» — кричал он, но вместо ног увидел огромный, отвратительный рыбий хвост, чешуя которого блестела в полумраке, как мокрый камень.
«И что с того?! Я люблю тебя, люблю, ты моя!» — голос его сорвался в хрип, он схватил её за голову, притянул к себе, пытаясь поднять. Воздух в груди стал камнем, лёгкие горели, но он не отпускал. «Нет! Я не покину тебя, Ганна!» Ещё раз, с последним рывком, он попытался её поднять — и удалось! Её тело качнулось вверх, но сил вынырнуть уже не осталось. Вода сомкнулась над ним, тёмная, глухая, как могила. И тут он почувствовал, как чьи-то руки подхватили его — сильные, знакомые. Андрей и Павел, с лицами бледными, как у утопленников, но живыми, потянули его наверх. Их пальцы впились в его плечи, глаза смотрели строго, и они тащили, тащили его к свету, прочь от Ганны, от цветов, от той любви, что стала его концом.
Искажённая история этой любви, словно вырванная из древних сказаний, запечатлена в причудливых рисунках на старых фарфоровых тарелках, что висят на стенах шинка «Иван и Ганна» в селе «Длинные Косы». Это место, затерянное где-то на просторах Украины, дышит тайной: ветер здесь шумит в кронах вековых дубов, а река, что вьётся за околицей, шепчет о прошлом, унося его в мутные воды. На тарелках — сцены, выцветшие от времени, но всё ещё живые: вот Иван, с горящими глазами, рвётся к Ганне сквозь бурю, а вот она, с волосами, что струятся, как тёмный мёд, тянет к нему руки из глубины пруда. Рыбий хвост, цветы, что душат, — всё смешалось в этих узорах, как в лихорадочном сне, где любовь и смерть сплелись в смертельном танце.