Думы Тимоша перекинулись на врага семьи – на пана Чаплинского. Подстароста опередил отца. На удивление всему Чигирину вернулся с молодой женой. Стали кумушки гадать да рядить, куда Матрена девалась. И кто-то на весь Чигирин вспомнил, что она в монастырь ушла, а другие шептали, не ушла, пан Чаплинский ее, бедную, силой отвез и постриг. И еще был слух: Матрена-де умом тронулась. Однако говорили про нее куда меньше, чем про молодечество пана Чаплинского.
Вспомнилось Тимошу: пан Чаплинский гарцует, подбоченясь, а в карете – краса ненаглядная. И впрямь ненаглядная, только показалось Тимошу – ни единый солнечный луч никогда не посмел коснуться лица этой неземной панны. Глаза у нее, как у святой, а вот какого цвета – не скажешь, словно камни драгоценные, сами для себя сияют.
На холме пан Чаплинский остановил карету, с коня соскочил, открыл дверцу, и панна, опираясь на его руку, вышла, коснулась ножками земли. Пан Чаплинский говорил что-то пышное и все указывал на Суботов. Потом, словно сграбастав хутор в ладони, поднес его панне, встал перед нею на колено и положил воображаемое владение к ее ножкам. Панна уронила игрушечные свои руки на красный жупан и, наклонясь, поцеловала в усы своего удачливого супруга.
Всё! Возненавидел Тимош жену пана подстаросты. Пуще самого подстаросты возненавидел. Может, оттого и возненавидел, что она – звезда небесная – выбрала среди людей такого, как Чаплинский. У мерзавца жена не может быть ангелом. Ишь как Суботову обрадовалась.
Как вспомнилась Тимошу эта картина, совсем тошно стало. Поднялся с земли, побрел к дому. И вот ведь как все у жизни наперед рассчитано: пани Чаплинская изволила в тот самый час покрасоваться в карете перед чигиринской публикой. Уж куда она настропалилась ехать, когда и пешком из конца в конец десять минут ходу? Одним словом – судьба! Поднял Тимош с земли ком грязи пожирней да и пустил в карету. Окно заляпал. Тут его и схватили гайдуки пана Чаплинского.
Карых влетел на крыльцо полковничьего дома, забарабанил в дверь. В ответ – тишина. Карых повернулся к двери задом и загрохотал каблуками, не жалея сапог. Тяжко вздохнув, внутренняя дверь отворилась, недовольно зашмурыгали чеботы, звякнула щеколда.
– Чего тебе? – спросили за дверью, и только потом дверь нехотя приоткрылась.
– Пана полковника! – крикнул Карых.
– Пан полковник отобедал и спит.
– Да открой же ты, чурбак дубовый! – взъярился Карых и пнул дверь с маху.
Дверь, однако, не поддалась, но в следующее мгновение ее отворили, и перед Карыхом, сдвинув брови, объявился пан Громада, казак невероятно большой телом и со столь же невероятно малым умом.
– Э-э! – сказал пан Громада, не сердито, но и без намека на сочувствие.
– Тимоша Хмельницкого пан подстароста к столбу позорному привязал! Засечь грозится.
– Э-э! – пророкотал Громада и, став проворным, исчез в недрах дома.
В следующее мгновение полковник Иван Кричевский вылетел на крыльцо, а за ним Громада с ведром воды. Пан полковник нагнулся. Громада опрокинул ведро полковнику на голову, подал рушник, потом жупан.
– Коня!
Возле позорного столба, у которого стоял Тимош, сиротливо толпилось человек двадцать. Людей согнали на погляд с пустынных полуденных улиц.
Ждали палача. Сам пан Чаплинский на казнь не явился, делом заправлял его джура.
– Отвяжи хлопца! – крикнул Иван Кричевский, влетая на площадь.
– У меня приказ.
– А у меня – полк!
Джура оценивающе поглядел на пана полковника и, кривя рот, цикнул на гайдуков:
– Развяжите!
В это время на площадь прискакал в сопровождении джур комиссар Войска Запорожского пан Шемберг. Он увидал Кричевского, пожал ему руку.
– Опять пан Чаплинский устроил самосуд. Благодарю вас, пан полковник, что не допустили истязания.
– Пан Хмельницкий – крестный отец всех моих отпрысков. Хорош бы я был, если бы проспал надругательство над его сыном.
Полковник сам проводил Тимоша до дома. Глянул на пьяную братию и только свистнул:
– Тимоша чуть не засекли у позорного столба, а они и ухом не повели. Кыш!
И чисто стало в доме.
– Ружья есть? – спросил Кричевский.
– Есть, – ответил Тимош.
– Заряди. Если кто сунется, Чаплинский или вся эта пьянь, – пали. Я услышу, – глянул в посеревшее лицо Тимоша, обнял его. – Ничего, хлопец! Живы будем – не помрем.
Легли спать в тот вечер рано. Иса перед сном все запоры, все щеколды проверил. Тимош зарядил три ружья и четыре пистоля.
Степанида, старшая, долго молилась, потом пришла к Тимошу, взяла один пистоль в свою девичью светелку.
– У нас ведь тоже окошко!
– Зря слуг прогнали, – сказал Тимош мрачно.
– От пьяного сброда проку немного, – возразила Степанида. – Спите. У меня сон чуткий. Если что, разбужу.
Тимош и Иса легли не раздеваясь.
– Мало тебе своих забот, – вздохнул Тимош. – За чужие дела жизнью рискуешь.
– Нехорошо сказал! – вскочил Иса с постели. – Я на твоего отца ружье поднял, а он меня простил и в свой дом как сына взял. Ты мне – брат. Беда твоего дома – моя беда. Спи, я покараулю.
– Давай вместе покараулим.
– Вместе нельзя. Под утро сон обоих сморит. Утро – самое ненадежное время.
Тимош лег. Иса сел на пол под окном.
