– Как попью этой водицы, так будто десяток лет долой, – сказал, блаженно улыбаясь, отирая бороду. – Слышал я: криница эта особая. Будто бы стоял от этих мест неподалеку хутор и подрастала на воле дивчинка одна. Проезжие казаки на нее заглядывались, а чтоб подластиться, спрашивали ее, что, мол, тебе привезти из дальних краев. Для всех был у нее один ответ: «Привезите семян цветов. Пусть нездешняя красота на нашей земле приживается». Сад у нее был королям и королевам на загляденье. Вот она загулялась однажды в степи. Дело к вечеру, солнце зашло, и смотрит – горит-льется из балки свет. Ей любопытно. Подошла поближе: ни дыма, ни огня. Степной незнакомый цветок распустился. Сбежала дивчинка в балочку, сорвала цветок не подумавши. И только сорвала – брызнули из цветка, как слезы, капли чистой росы. Брызнули, да не иссякли, встал на месте дивчинки серебряный столб воды, а потом угомонился, на землю лег – и зажурчала, засветилась под небом криница.
– Спел бы ты, старче, о казаках, – попросил Богдан.
– А чего ж не спеть? Слушай:
– Три дара за Байдову кару, – повторил Богдан, держа перед собой горящую веточку. – Сколько уж тому минуло, а помнят казака. Ты подумай только, лирник! От такого святого человека – такое собачье племя! Все Вишневецкие ныне цепные псы шляхты.
Богдан остругал палочку, помешал кулеш, дал ей остыть и попробовал прилипшие к палочке крупинки пшена.
– Готово! Посолить еще.
– Пусть получше упарится, – сказал лирник и поднял руку. – Тихо! Кто-то идет!
– Чего примолкли? – раздался голос. – Я не тать и не татарин.
Лирник улыбнулся:
– Ну, а коли мы татары?
– Были бы татаре, не орали бы на всю степь про казака Байду.
– Сдается мне, знакомый голос! – улыбался уже во весь молодой зубатый рот лирник. – Степан Головотюк.
К костру подошел детинушка.
– Доброе здоровье! – рокотнул басом. – Позвольте у костра вашего погреться. О, да у вас кулеш готов, с пленым кресо?
– С кресо пленым, – ответил старый лирник.
– А у меня варначка. Заблудила в степи, я и тюкнул ее по голове.
– Головотюк ты и есть Головотюк!
– Янко! Эк тебя время выбелило. Совсем старый чудак стал, а голос тот же. Далеко тебя слышно.
Лирники обнялись.
– Керить хочу, – сказал Головотюк. – Тут суча – первая на всю степь.
Пошел к кринице, напился.
– Я кулеш сниму с огня, а ты, Янко, возьми в телеге акруту, – попросил Хмельницкий. – У меня стромух каравая, сковдин возьми, который помягче.
– А ты что же, по-нашему можешь? – удивился Степан Головотюк. – Язык лирников тайный.
– Не больно велика тайна. Жизнь проживешь – всему научишься, – сказал Богдан.
