– Я больше не в состоянии пить это. Энджелина взяла питье.
– Ты должна делать это, ma chere, – тихо, но настойчиво произнесла она. – Доктор Форстен говорит, что сердечное лекарство поможет тебе.
– Но я…
– Пей, – приказала Энджелина, поднося чашку к губам сестры.
Хлоя неохотно сделала глоток. Энджелина чувствовала, что ее сердце бьется так же быстро, как сердце Хлои, и, возможно, так же неровно. О, если бы чай из наперстянки мог принести облегчение и ей! Но, увы, чтобы исцелить собственную болезнь ей потребовались бы средства гораздо сильнее. Потребовалось бы чудо. Она была доброй католичкой и верила в чудеса. Каждый день во время мессы она молилась, прося о чуде. Конечно, Бог не мог отвернуться от нее. Несомненно, Он найдет способ освободить ее и Хлою. Энджелина надеялась, что это произойдет как можно скорее. Она не знала, сколько еще продержится.
– Вы выпьете чаи, – сказала Люки, – а я буду расчесывать вам волосы. Вы же знаете, как сладко спится после этого.
– Да, – заворковала Энджелина, обращаясь к сестре, – вот от этого ты точно не откажешься!
Синие глаза Хлои сощурились, в уголке рта показалась улыбка:
– Похоже, это le chantage.
Когда Энджелина услыхала слово шантаж, ее сердце бешено забилось. Ей был известен каждый оттенок, каждый нюанс этого понятия.
– Да, – согласилась она, – но шантаж во имя добра. – И добавила: – Поторопись, не то Люки передумает.
Хлоя одним глотком допила оставшийся чай и поморщилась.
Энджелина соскользнула с кровати. Поставив чашку и блюдце на столик, она обратилась к Люки:
– Я оставлю окно открытым, иначе она просто изжарится, – говоря о жаре, Энджелина почувствовала, как одежда липнет к ее влажной коже. Несмотря на жару и комаров, окна чаще всего оставались открытыми настежь, чтобы Хлое было легче дышать. – Пожалуйста, не забудь опустить полог, не то ее заживо съедят москиты.
– Да, мэм, – согласилась Люки и прихлопнула одно из отвратительных насекомых. – Боже, они такие большие, что могут запросто утащить человека.
– Или украсть у тебя все хорошие карты, – добавила Хлоя. У нее уже слипались глаза.
Энджелина с улыбкой склонилась над сестрой и поцеловала ее в лоб, отчаянно борясь с желанием схватить сестру в объятия и разрыдаться, оплакивая их обеих. Вместо этого она сказала:
– Не забудь помолиться.
– Я никогда не забываю.
– Хорошо. Господь любит преданность.
– Поиграем завтра в карты? – предложила Хлоя.
– Если захочешь, – ответила Энджелина, убирая прилипшие ко лбу сестры пряди волос. – Позвони, если тебе что-нибудь понадобится ночью. Люки придет. Ладно?
Хлоя кивнула.
Энджелина взглянула на молоденькую служанку.
– Я зайду проведать мисс Хлою, – пообещала та.
– Merci, – поблагодарила Энджелина и вышла из спальни. Выходя, она увидела, как Люки, одетая в желтое платье из коленкора, взяла из шкафчика щетку с ручкой слоновой кости и принялась расплетать волосы Хлои.
Чем ближе Энджелина подходила к своей комнате, тем сильнее билось ее сердце. Под конец оно казалось ей обезумевшим диким зверьком, старающимся вырваться из грудной клетки. Придет он, или нет? Он поддерживал в ней эту неуверенность, являвшуюся частью жестокой игры. За обедом, в присутствии посторонних, он был очарователен, хваля повариху и саму Энджелину за все, начиная от ее наряда и заканчивая стоявшим на столе букетом. Он часто дотрагивался до нее, и в его нежности сквозило чувство собственника. Его ласки Энджелина находила более омерзительными, чем укус гадюки, ибо они были всего лишь обманом, частью его дьявольской игры.
После этого он ушел в свой тускло освещенный кабинет, одну стену которого занимала коллекция оружия, чтобы, как водится, выпить стакан портвейна и выкурить сигару. Зачастую ей приходилось прислуживать ему. Все начиналось с того, что она наливала ему вина. Когда она зажигала его сигару, он брал ее за запястье, сперва слегка, а затем сжимал все сильнее. Его пальцы причиняли ей боль, но Энджелина знала, что следов, могущих выдать мучителя, не останется. Их почти никогда не оставалось. Их глаза встречались. Затем он ослаблял свою хватку, и, поднеся руку Энджелины к губам, целовал ее. Даже сейчас при воспоминании об этом поцелуе ей стало плохо, и она потерла кисть руки, словно стараясь стереть отвратительное прикосновение.
Добравшись до своей комнаты, Энджелина вошла и закрыла за собой дверь. Комната была прелестна – настоящая мечта, вся в розовых розах и зелени, но тем не менее она оставалась тюрьмой, как и весь дом вместе со двором. Энджелина не могла ходить, куда ей вздумается без его разрешения.
О Боже, как она его ненавидит!
