– Машунь, не хочу показаться брюзгой, но ты не забыла, что обещала предупреждать, если будешь задерживаться? Мы волнуемся вообще-то.
Еще бы. Я бы, наверное, на их месте с ума сходила.
– Прости, пап, – вздыхаю виновато. – Заработалась немного.
Пауза в трубке затягивается, а потом отец уточняет:
– Я правильно понял, дочь, ты до сих пор на работе? У вас там аврал, что ли? Ты не говорила с утра.
– Я и сама не знала. И нет, не аврал, просто захотелось закончить дела, и не заметила, сколько уже времени.
– А офис работает круглосуточно, и тебя никто не собирается выставлять домой? – хмыкает папа, и я смеюсь вместе с ним. Хорошо, когда тебя понимают и не пилят за то, что забыл выполнить обещание и позвонить. У меня все-таки замечательные родители.
– Знаешь что? Посиди-ка ты там еще немного. Я скоро подъеду.
Продолжаю улыбаться, даже отключив телефон, потому что на сердце становится тепло-тепло. Мне нравится такая забота. Кто-то может возмутиться от излишней опеки, а мне приятно. Это будет чудесное завершение довольно напряженного рабочего дня. И пусть не смогу рассказать отцу всех подробностей, просто посидеть рядом и снова почувствовать себя его маленькой девочкой очень хочется.
Неторопливо собираюсь, еще раз оглядывая приемную и результаты своей работы. И остаюсь довольна. Несмотря на усталость, сделала я много. Спускаюсь вниз и вручаю ключ от кабинета охраннику.
– Что-то поздновато вы. Уже хотел подниматься. Все в порядке?
Я киваю.
– Дел много накопилось.
Он качает головой:
– Надо себя беречь. Работа не волк, знаете ведь?
Улыбаюсь ему в ответ и выхожу на улицу: папа как раз подъехал. Вечерний ветерок касается волос, охлаждает кожу на лице и, вдохнув его свежести, я понимаю, что здорово проголодалась. И уже хочется спать, веки как-то резко тяжелеют. Подхожу к отцу, дожидающемуся у машины, и обнимаю за талию, прижимаясь щекой к груди. Меня клонит в сон, а рядом с ним так уютно.
– Садись, давай, труженица моя, – он смеется и целует меня в волосы. А потом вроде бы между делом уточняет. – Маш, а это не к тебе случайно?
Недоуменно отрываюсь от него и оборачиваюсь. И в тот же миг окутывающий меня покой тает, и я забываю и о голоде, и о том, что почти засыпала только что. Потому что вижу застывшего в нескольких шагах от нас мужчину. И выражение его лица не предвещает ничего хорошего.
Я не понимаю, что происходит. Даже днем, после выходки с Денисовой, Алексей не смотрел на меня с такой яростью, а сейчас, кажется, готов придушить на месте. Что-то успело произойти за то время, пока мы не виделись? И в этом чем-то тоже моя вина?
– А вы что здесь делаете, А-а-аллексей Андреевич?
Вдох – выдох. И еще раз. Надо успокоиться, чтобы не напоминать самой себе загнанного в силки зайца, который трясется от страха. И не задавать шефу дурацких вопросов. Меня же совершенно не касается, как и почему он тут очутился. Рабочий день давно закончен, да и вообще Лавроненко не должен что-то объяснять.
– Заехал забрать бумаги, – мрачно цедит он и почему-то переводит взгляд на папу. И суровеет еще больше, будто собираясь высказать ему обо всех моих прегрешениях. Или правда собирается? Не боюсь, что отец все узнает, что совершенно не хочется, чтобы эта информация исходила от другого человека.
– Тоже работаете допоздна, как и моя девочка? – папа улыбается, обнимая меня за плечи и притягивая к себе. А свободную руку протягивает Лавроненко. – Сергей Иванович.
Вокруг нас довольно темно и прохладно, но мне внезапно становится жарко. Как будто воздух накален до предела и вот-вот взорвется. Вспыхнет огненным маревом, снося все на своем пути. С каждой минутой я все больше теряюсь: слишком контрастно поведение отца и Лавроненко. Первый улыбается и выглядит абсолютно спокойным и довольным, второй становится все мрачнее и мрачнее. Исходящее от него напряжение осязаемо, и мне страшно. Может, у него какие-то проблемы? Не зря же он приехал в офис так поздно. Всякое может случиться. Но почему кажется, что злится он на меня?
Спустя несколько бесконечных мгновений мужчина все-таки пожимает протянутую руку и сдержанно называет свое имя.
– Решил встретить дочку, не люблю, когда так поздно ходит одна, – отчего-то сильнее улыбается отец и прощается: – Доброго вечера вам. Поехали, Маш?
Я не отзываюсь, ошеломленная изменениями, происходящими с Лавроненко. Он замирает и отчего-то приоткрывает рот, как-то странно моргая, будто ветер резко плеснул пыли в глаза. А потом отворачивается и начинает кашлять. Или смеяться? На смех эти звуки похоже гораздо больше, вот только причин веселиться ведь нет, и я все-таки решаю, что мужчина просто поперхнулся. И, наконец, расслабляюсь немного, когда, снова обернувшись ко мне, он уже не выглядит, как грозовая туча, готовая вот-вот пролиться дождем.
– И вам доброго. До завтра, Мария.
По дороге домой усердно размышляю о том, что мой начальник все-таки довольно странный тип. И настроение у него меняется слишком быстро. Конечно, я многого не знаю, но считала его более уравновешенным.
