С трудом верится, что все разрешается вот так, практически безобидно. Лавроненко не только не увольняет меня, кажется, он высказывает что-то вроде слов поддержки. Это и пугает до дрожи в коленках, и вызывает такой восторг, что я едва не бросаюсь ему на шею. Но вовремя спохватываюсь, осознавая: трудно придумать что-то менее уместное. Поэтому просто сбегаю из кабинета, глупо улыбаясь и давая шефу понять, что согласна со всеми его словами. Согласна быть послушной и мирной, если он готов простить мне эту дикую выходку. И разумеется, я не решаюсь повторить, что в следующий раз Денисовой достанется не меньше, если она только снова раскроет рот. Лавроненко не обязательно об этом знать. Он и так услышал больше, чем нужно.
Возвращаюсь в приемную и пытаюсь работать, но получается, откровенно говоря, плохо. Мысли скачут, как табун одичавших лошадей, не поддающихся никакому управлению. Я кручу в голове события последних дней и не могу поверить, что за такое короткое время случилось сразу столько всего. И как только умудрилась вляпаться одновременно во множество проблем? Ведь никогда раньше не было такого. Сама себя считаю спокойным и неконфликтным человеком, и другие не раз это подчеркивали. Ларка вон вообще завидует тому, какой уравновешенной я бываю.
Но сейчас словно мир переворачивается с ног на голову. Или дело в том, что в моем мире внезапно сместился центр? Да, я давно влюблена, но этот мужчина никогда прежде не находился так близко. Я не общалась с ним, не могла видеть почти постоянно, а фантазии не оказывались такими горячими и волнующими. Может, это и есть причина того, что происходит? Говорят же, что влюбленные глупеют и начинают делать то, что обычно им не свойственно. Вот и я, похоже, доказываю всеми своими поступками эту аксиому.
А он снова уезжает. Выходит из кабинета, сосредоточенный и строгий, мажет по мне суровым взглядом и тут же отворачивается, бросая на ходу, что будет к вечеру или уже завтра. И что беспокоить его не надо без крайней необходимости.
Как будто я собиралась! Сразу вспоминаю свое вчерашнее сообщение с фотографией и снова краснею, почему-то думая, что Лавроненко предупреждает, чтобы я больше не вытворила что-то подобное.
После его ухода становится очень грустно. Я жутко боялась разговора с ним и реакции, а сейчас жалею, что ничего так и не прозвучало. Вспоминаю папины слова и пытаюсь ими утешиться, сама себе внушая, что серьезные и важные вопросы не решаются вот так, в одночасье. Лавроненко знает меня всего несколько дней, и впечатление я за это время произвела, мягко говоря, далеко не самое лучшее. И все равно осталась на работе, а значит, надежда есть. Поэтому ни в коем случае нельзя раскисать.
Приказываю себе сосредоточиться на бумагах. Их много, даже больше, чем вчера, и с трудом верится, что все это успею разгрести до конца рабочего дня. Хотя прежняя секретарша уверяла, что шеф никогда не требует ничего сверх сил, меня внезапно одолевает желание снова произвести на него впечатление. Только теперь не негативное. Если Лавроненко вернется и обнаружит, сколько всего я успела сделать, он наверняка это оценит. И тогда ему не придется жалеть, что взял меня на работу.
Взявшись разбирать залежавшуюся документацию, я через какое-то время понимаю, что почти забыла о своих переживаниях. «Труд – лучшее лекарство от проблем», – любит повторять Капитолина Сергеевна, и сейчас не могу с ней не согласиться. Мне определенно легче, а мысль о том, что завтра шеф обязательно обратит на это внимание, значительно поднимает настроение.
Наверно, я немного тщеславна. Никогда не замечала за собой такого качества, но теперь осознаю, что очень жду одобрения. Не знаю, как Лавроненко относился к работе Наташи, но она после себя оставила, прямо скажу, далеко не идеальный порядок.
Хочется, чтобы все было по-другому. Тем более, когда известно, как нужно. С детства видела в офисе отца вышколенных девиц, которые справлялись с поручениями еще до того, как те были озвучены. Кто-то может считать, что это перебор, но мне нравится атмосфера, царящая там. Папа даже звал работать у него, но я отказалась. С родственниками всегда сложнее. Прекрасно понимаю, что если буду в чем-то не права, вести себя абсолютно непредвзято со мной ему окажется непросто. А снисходительность в таких вещах только навредить может.
Да и хотелось реализоваться без поддержки отца. Доказать и себе, и окружающим, что я чего-то стою. Проявить профессионализм.
Все это значит для меня ничуть не меньше, чем возможность работать у Лавроненко. Чувства чувствами, но я знаю, что могу быть ему полезной, и хочу, чтобы понял и он.
Так увлекаюсь, что не замечаю, как стихают в коридорах голоса и перестают слышаться шаги. Темнеет довольно рано, поэтому сгустившиеся за окном сумерки тоже не сильно удивляют: мне и с учебы иногда приходится возвращаться домой затемно.
Но когда неожиданно оживает телефон, и вижу на экране фото отца, одновременно замечаю, что уже не просто поздно. Очень поздно. Начало одиннадцатого, а я даже не заметила, как пролетели три часа.
