Двадцать девятого августа праздновали годовщину последнего дня битвы при Грамосе, окончания гражданской войны. Для Темис это был день гибели ее брата. Каждый год она втайне ставила свечку в церкви Святого Андрея.
В церкви никого не было, и несколько мгновений Темис стояла и размышляла, каково это – умереть в тех горах. Знал ли тогда Панос, что война проиграна? Умер ли он в муках? Сколько бы ни прошло лет, она задавалась все теми же вопросами.
В тот день была жара, и стоило Темис выйти из полутемного пространства, как солнце ослепило ее. Она не увидела, как к ней подошла пожилая кирия Сотириу, которая все еще жила в их районе. Сперва Темис услышала голос.
– Кирия Ставридис, – еле дыша, сказала та. – Кирия Ставридис! Вы слышали?
Темис остановилась:
– Слышала что?
– Они сделали это…
Пожилая женщина еле могла отдышаться, и Темис поняла, что ту переполняют эмоции.
– Не хотите присесть? – спросила Темис, подводя старушку к скамье возле двери церкви.
– Они… Они… Они их сожгли. Ничего больше нет…
Сперва Темис подумала, что та говорит о лесном пожаре. За прошедшие годы они иногда свирепствовали, возможно разжигаемые намеренно, а в такую жару пламя с легкостью расползалось по деревьям.
Кирия Сотириу пару раз глубоко вздохнула и наконец выпалила:
– Все папки исчезли. Миллионы. Их нет.
Темис догадывалась, что кирия Сотириу имела свои причины этому радоваться.
Пожилая женщина сидела там, мотая головой из стороны в сторону, словно не могла поверить в то, что услышала. Темис тоже с трудом старалась осознать это.
Спустя несколько минут Темис помогла женщине встать, и они вместе прошли до угла, где разошлись каждая своей дорогой.
Оказавшись в квартире, Темис включила радио. У нее так сильно дрожали руки, что она едва могла переключиться с обычной музыкальной на новостную станцию. Она знала, что в течение часа обязательно будет новостной выпуск. Было без десяти минут два. Темис помогла Йоргосу выпить стакан воды, затем села за стол и стала ждать.
Радиоведущий подтвердил то, что сказала кирия Сотириу. Имена, улики, записи были сожжены. В Афинах уничтожили восемь миллионов папок и еще девять по другим городам Греции. Корреспондент освещал это событие с фабрики в Элевсине, на окраине Афин, рассказывая, как папки загружали в грузовики и отправляли в печь. Там были и протестующие, желающие забрать свои досье. Для Темис это стало актом забвения. Ее окончательным освобождением. Она и подумать о таком не могла.
Той ночью жара в Афинах не спадала, и Темис легла спать чуть ли не в лихорадке.
Ей приснился яркий сон. Она стояла перед стеной пожара. Пламя взмывало в небо на сотни метров, а мужчины в комбинезонах небрежно бросали в огонь коробки с папками. Она буквально чувствовала исходящий от костра жар, когда страницы со списками имен сворачивались и взмывали в воздух, разлетаясь пеплом по ветру. Когда Темис попробовала поймать кусочек, тот испарился. Затем она увидела, как в небо взмыл целый лист. Это был снимок Паноса. Брат стоял в армейской форме, улыбающийся и сильный, его волосы выгорели на солнце, а лицо потемнело от власти стихий. Темис хотела схватить фотографию, но не успела, и та улетела прочь. Затем она увидела рисунок Алики. Ее идеальный портрет. Подруга светилась жизнью, как и всегда. Оба изображения поднялись в небо, кружась на ветру, улетая все дальше и дальше. Наконец ветер стих, и на месте огня остался лишь прах.
Темис проснулась. В комнате все еще было темно. Она некоторое время спокойно лежала в постели, потом тихо встала, чтобы не будить Йоргоса. Ей отчаянно хотелось глотнуть свежего воздуха, и она вышла на балкон.
Только-только светало, а Темис стояла и смотрела на пробуждающееся небо.
Эпилог
Никос и Попи некоторое время молчали. Молодые люди не могли поверить в услышанное. До сегодняшнего дня они так мало знали о своей семье. А бабушка оказалась совсем не тем человеком, каким они считали ее, а куда более значительным.
– И все это время мы думали, что тебя не волнует политика, – сказала Попи. – Я даже не знала, за кого ты голосовала.
– Да, я слегка разочаровалась в политике, – призналась Темис. – И мне казалось, что я уже внесла свою лепту в общее дело.
– Лепту, – усмехнулся Никос от такого преуменьшения.
– По крайней мере, это признали гражданской войной, – добавила Попи.
– Да, это было очень важно, – кивнула Темис. – Жаль, что Панос об этом не узнал, и Алики, и все, кто многим пожертвовал.
Никос задумчиво молчал, словно ему нужно было время для полного осознания.
– Я так мало знал о своем дяде Никосе, – сказал он. – Я потрясен.
– Конечно нет… – удивленно улыбнулась Темис. Она не была в Америке со свадьбы Ангелоса.
– Есть способ увеличить фотографию и сделать ее похожей на картину маслом. Отец заказал такой портрет дяди Никоса, и теперь у нас почти как картина в музее. Та же фотография, что висит у тебя на стене, только у нее очень величественный вид.
Никос руками очертил в воздухе размеры: метр в ширину, метр в высоту.
Он видел, что бабушку это обрадовало.
