Любимый незнакомец полностью

– Но вы говорите, что кепка не его. Тогда чья она? – Мэлоун снова протянул ей кепку, и она взяла ее с той же охотой, с которой ребенок подставляет ладони под линейку учителя. Но Мэлоун ее попросил, и ее это тронуло. Правда, ей совсем не нравилось то, что она чувствовала на кепке.

Она выдохнула и снова прислушалась:

– Его запах почти совсем стерся.

– Запах? – переспросил Мэлоун.

– Того мужчины, который носил кепку до мальчика.

Мэлоун ждал, что она расскажет еще что-нибудь.

– Он ездил на автомобиле. Чужом. Он был водителем.

– Чьим-то шофером?

– Да. Думаю, он сотни раз носил эту кепку. Его присутствие, – ее всегда смущали слова, которые ей приходилось использовать, чтобы описать то, что она чувствовала, – скрыто за присутствием того мальчика.

– Стива?

– Да. Это имя кажется мне подходящим. Стив. – Стиву эта кепка не давала покоя. А ей не хотелось больше держать его кепку в руках. Ей не нравился запах. Но Мэлоуну нужно было знать больше. Она поняла это по его неподвижности, по наклону головы.

– Кем он был? Я про шофера. Вы знаете его имя? – спросил он.

– Он называл себя Эдди. – В запахе смешались нотки грязи, машинного масла и пыли, лука и повседневности. Если попробовать снова, чуть позже, она может увидеть что-то еще.

– Вот и все, – сказала она и отдала Мэлоуну кепку. Тот хмуро ее оглядел и снова поднял глаза на Дани:

– Он называл себя Эдди. Что это значит?

Она пожала плечами, подбирая слова.

– А как вы себя называете? – спросила она. – Когда говорите сам с собой?

Теперь уже он недоуменно пожал плечами:

– Не знаю. Кажется, я называю себя Мэлоуном – если вообще называю. Иногда, если я натворил дел, то говорю себе «Майкл Фрэнсис». Но это имя всегда звучит голосом моей матери.

Она улыбнулась:

– А я зову себя Дани. Или Даниелой, если я собой недовольна. Порой я Кос… или Флэнаган, но непременно с отцовской интонацией. Но у всех бывает по-разному. Кто-то зовет себя «мать». Или «отец». Или «милочка», «дорогой». Думаю, все дело в голосе, который звучит у них в голове, тут вы правы.

– Значит, вы не всегда можете узнать имя по ткани. – Мэлоун говорил так, словно лишь уточнял, не спрашивал.

– Нет, не всегда. Не всегда это будет настоящее имя. Фартук женщины, к которой всегда обращаются «мама» и которая мало с кем общается, помимо членов семьи, вряд ли подскажет мне ее имя, я услышу одно только слово – «мама». А галстук мужчины, который работает в банке, порой прямо вибрирует от въевшегося в него слова «сэр».

– Разумно. – Эти слова он произнес чуть удивленно.

– Не думаю, что мое умение так уж сильно отличается от того, что умеют другие. Разве у вас в голове целыми днями не мелькают мысли, воспоминания и идеи? Это и есть разум. Мы постоянно наблюдаем, делим на категории, оцениваем, раскладываем по местам, но едва ли осознаем, что и правда это делаем. Думаю, мои чувства просто чуть больше обостряются, когда я что-то… – Ей так хотелось подобрать верное слово для того, чем она занималась. «Вижу», «чувствую», «слышу» – все это казалось слишком банальным.

– Когда вы имеете дело с одеждой, – закончил он за нее.

– Пожалуй что так. В большинстве случаев все это… бессмысленно. Это просто угасшие воспоминания. Я будто подслушиваю… но не знаю, что именно. Не знаю, за кем я украдкой подсматриваю и ради чего. – Она пожала плечами. – Наверное, это самый бессмысленный из всех талантов, которыми может обладать человек.

Он неопределенно хмыкнул, не желая высказывать свое мнение, а она порадовалась, что ей больше не нужно продолжать этот разговор.

Он прошел за ней за прилавок, через помещение магазина, и оказался на складе. Там она сняла с одной из стоявших вдоль стен стоек с одеждой серое пальто. Он надел его, одернул рукава, проверяя, хорошо ли оно сидит, и кивнул:

– Сгодится.

За шляпу и пальто он заплатил сразу, деньгами, которые лежали у него в нагрудном кармане. Он отдал деньги, когда они вернулись в магазин.

– Если вы захотите отдать какие-то вещи или если вам самому что-то понадобится, прошу, берите из тех вещей, которые мы… собираем. – Слово «собирать» не слишком точно описывало то, чем она занималась, но после того, как улеглась снежная буря, Мэлоун еще дважды ей помогал и вполне заработал все, что она могла ему предложить.

– Возможно, я так и сделаю. Спасибо.

– Я снова иду туда завтра утром, сразу после завтрака, если у вас… найдется время. – Она чуть не рассмеялась оттого, что пригласила его составить ей компанию в морге. – Прошу, не чувствуйте себя обязанным. Я вас зову лишь потому, что вы сами об этом просили.

Он кивнул:

– Я пойду с вами.

Приподняв на прощание шляпу, он поблагодарил ее за помощь с одеждой и, по-прежнему сжимая в руке грязную клетчатую кепку, исчез в коридоре, уводившем вглубь дома.

За ужином Мэлоун снова мрачно глядел в тарелку, почти ничего не говорил и едва ли слушал. Он явно был чем-то встревожен, и Дани решила, что это может быть как-то связано с той самой клетчатой кепкой.