Он сумел запрыгнуть в грузовой поезд – побежал рядом с ним со всех ног, ухватился за лесенку сбоку вагона, подтянулся на руках и влез по ступенькам. Перед этим он два часа наблюдал за тем, как другие точно так же запрыгивали на проходящие поезда, но на деле то, что представлялось ему парой пустяков, оказалось куда сложнее. Так всегда бывает. Поезд шел без остановки, и, когда он подтягивался, плечевые суставы едва не вывернулись от усилия, а его самого чуть не затянуло прямо под колеса состава. Его спасли только ярость и адреналин. Он вскарабкался на цистерну и медленно пополз по крышам громыхавших вагонов в поисках отверстия, через которое можно было пробраться внутрь. Отверстие нашлось, и он, чуть менее ловко, чем ему бы хотелось, приземлился на пол вагона. Он был готов расцеловать этот пол и вознести небесам благодарственные молитвы, но вагон, в котором он оказался, уже был занят, и трое других его пассажиров смотрели на него не слишком радушно. Ему пришлось задобрить их сигаретами и протереть свой очень большой, очень острый нож прямо у них на глазах. Только после этого они прониклись к нему должным почтением.
Голоса двоих путников звучали по-луизиански певуче, с примесью острых креольских специй. Они сидели в дальнем углу вагона. Сигареты они приняли, но говорить с Мэлоуном не стали. Третий попутчик, «спасибо» в устах которого прозвучало тверже, по-среднезападному, тоже взял у Мэлоуна сигарету и сел напротив, подальше от каджунов, которые как раз принялись ссориться. На подъездах к Янгстауну он спрыгнул с поезда и позвал Мэлоуна с собой.
– Лагерь не лучше и не хуже других, но ночевать там всяко приятней, чем в поезде, – сказал он. – Если правильно спрыгнешь, сильно не расшибешься.
Мэлоун спрыгнул неправильно, совсем неправильно, но серьезных повреждений все-таки избежал. Зато миссуриец – его звали Салли – провел его в такие места, попасть в которые он и не мечтал.
Салли оказался неплохим парнем, но прежде, чем хоть чуть-чуть потеплеть к Мэлоуну, успел съесть у него три банки бобов и всю картошку. Он совсем не протестовал, когда Мэлоун подливал ему во фляжку свой виски, но первые две ночи в дебрях лагеря бездомных все равно спал вполглаза.
Во второй вечер Мэлоун и Салли подсели к костру, у которого собралась, прежде чем разбрестись по своим примитивным жилищам, разношерстная толпа обитателей и проезжих. Мэлоун назвался Микки из Чикаго и намекнул бродягам, что он гангстер низкого пошиба, которому на время нужно залечь на дно. Но бродяги его не слишком расспрашивали, и он все больше молчал.
Мэлоун хорошо разбирался в людях и легко отличал вранье. Кто-то болтал от одиночества, а кто-то – оттого что любил приврать. Ни те ни другие не могли рассказать ничего стоящего. Сидя у огня вместе с Салли и его приятелями, он наслушался и тех и других, но заодно услышал такую историю, от которой у него поползли по коже мурашки.
– Знавал я одного парня, он тоже на поездах раньше ездил, прямо как мы. Теперь у него дела пошли в гору. Работает в доках, в Чикаго. Эмиль Фронек его зовут. Слыхал о таком? – спросил у него Честер, знакомец Салли. Честер был гордым хозяином жестяного навеса и ямы в земле, у которой они теперь сидели. Бостонский акцент и всклокоченная рыжая бороденка делали его похожим скорее на застрявшего на берегу моряка, чем на бродягу.
– Не-а. Вроде не слыхал, – ответил Мэлоун. – Чикаго большой город.
– Ну да. Дело было осенью тридцать четвертого. Уже давненько.
Мэлоун притворно зевнул, хотя чувствовал себя так неуютно, что вряд ли сумел бы заснуть.
– Эмиль тогда добрался до Кливленда. У него был дружок в одном лагере, и он решил его навестить. Но того дружка он не нашел. В довершение всех бед как раз дул северо-восточный ветер, а Эмиль уже пару дней ничего не ел, и ботинки у него прохудились.
Мэлоун вспомнил мертвецов в морге Дани, их пальцы, торчавшие из дыр в башмаках.
– Он рассказывал, что решил тогда наведаться в церковь Святого Венцеслава. Он там и раньше бывал. Такая большая церковь, на Бродвее, знаешь ее? Мне там однажды дали хорошую такую тарелку супа. И кусище хлеба, прямо не пожалели.
– Знаю. – Эту церковь Мэлоун и правда знал. Она стояла к северо-западу от дома Косов, ближе к центру. Зузана говорила, что то была первая католическая церковь, которую выстроили для себя кливлендские богемцы. До церкви Богоматери Лурдской на Восточной Пятьдесят пятой от дома было чуть ближе, и Дани с тетушками ходили к мессе туда, но он запомнил церковь Святого Венцеслава – массивное кирпичное здание с двумя колокольнями, одна повыше другой, будто король с королевой, разделенные вставшим между ними святым отцом в остроконечной тиаре.
