– Можно с тобой? – спросил Мэлоун. Никто не обращал на них с Коулзом никакого внимания. Вокруг Элиота уже собралась толпа фотографов и репортеров с блокнотами и карандашами наготове, хотя он и четверти часа не успел провести на месте преступления.
– Ага. Поехали.
По пути в городской морг Коулз без умолку говорил о том, что ему удалось узнать, а Мэлоун переваривал свои первые впечатления от нового витка этого дела. Дэвид был человек исключительно здравомыслящий и простой в обхождении. Они с Элиотом Нессом работали над делом вместе, так что ему все было известно и о «Незнакомцах», и о задании Мэлоуна.
– Это женщина. Белая. Молодая. Худая. Светловолосая, – перечислил Дэвид.
– Светловолосая? – удивленно переспросил Мэлоун. – Как тебе удалось это выяснить по ноге?
– Я обнаружил длинные светлые волосы, они обмотались вокруг ноги, – мрачно пояснил Коулз. – Нога не слишком долго пробыла в воде. Думаю, женщина погибла с неделю назад, не больше. На коже никаких повреждений, помимо следов от ампутации. Так что вряд ли этот фрагмент попал в реку через решетку коллектора.
Коулз не собирался знакомить Мэлоуна с ближним кругом, а тому не хотелось, чтобы его заметили и запомнили, так что, когда они добрались до морга, он остался снаружи и мялся на другой стороне улицы, пока перед зданием не стала собираться толпа зевак, как на Супериор-авеню. Все ждали заявления коронера. Мэлоун видел, как спустя час на стоянку у входа в морг завернула машина Элиота. Несса сопровождали незнакомые Мэлоуну люди: все они быстро вошли в здание, не обращая внимания на крики толпы и вопросы о том, что им удалось выяснить.
Только в районе восьми вечера к толпе вышел Сэмюэл Гербер, недавно избранный коронер округа Кайахога, высокий, рано поседевший, видный мужчина в соломенной шляпе с красной лентой, белых туфлях и песочного цвета костюме. Он встал в свете ламп, освещавших вход в морг, сцепив за спиной руки, и сдержанно обратился к собравшимся. Он был ровесником Мэлоуна, но седые волосы придавали ему важный, не по возрасту, вид. Элиот говорил, что он получил назначение от демократической партии в ноябре прошлого года, а значит, впервые выступал в качестве коронера в работе над делом Безумного Мясника.
– Мы еще ждем рентгеновских снимков и результатов дополнительных обследований, – объявил Гербер хорошо поставленным голосом, – но я достаточно изучил все предыдущие убийства и полагаю, что это тоже дело рук Мясника.
Толпа взвыла от ужаса и восторга. Эти слова будут напечатаны на первых страницах всех газет Кливленда и окрестностей. Мэлоун подумал, что происходящее напоминает ему радиосериал: «В
Коронер веско помолчал и продолжил:
– Фрагмент тела, обнаруженный на берегу реки Кайахога, близ Супериор-авеню, представляет собой нижнюю часть левой ноги, отрезанную выше лодыжки и под коленом. Предварительное обследование позволяет утверждать, что жертвой стала женщина от двадцати пяти до тридцати лет, ростом около ста шестидесяти сантиметров и весом порядка пятидесяти пяти килограммов. Следы от лезвия на костях совпадают со следами на останках других жертв, однако можно сказать, что в этот раз убийца действовал с большей яростью, чем прежде.
Репортеры хором ахнули, и в воздух взметнулись руки тех, кто жаждал задать вопросы, но коронер поднял ладонь, останавливая их. Он бросил им приманку, раздразнил их, но не собирался вступать в диалог.
– Это все, что я могу сообщить вам в данный момент, – твердо прибавил он. Вспомнив о предыдущих жертвах, Мэлоун подумал, что коронер вообще вряд ли сумеет хоть что-то прибавить к тому, что уже сказал.
Мэлоун прождал еще час, прислушиваясь к разговорам и домыслам толпы, ожидавшей нового заявления. У входа снова показался Элиот, на этот раз вместе с Коулзом: мужчины попрощались, сели каждый в свою машину и разъехались, не обратившись к зевакам. Тем временем стемнело, а Мэлоун здорово проголодался. В этот вечер он больше ничего не узнает, а Дани наверняка волнуется, куда он запропастился.
Мэлоун нахмурился, смутившись от собственных мыслей. Можно подумать, у него кольцо на пальце. И все же он поехал домой – сел на Главной площади в трамвай до Бродвея, до отказа набитый такими же, как он, усталыми и потрепанными пассажирами.
В десять вечера он наконец проник в дом через заднюю дверь. Внутри было темно и тихо. Женщины решили его не ждать. Он ощутил укол разочарования и, чтобы приглушить это неожиданное чувство, решил принять ванну и побриться. Потом он поднялся наверх, в кухню, отчаянно надеясь добыть себе что-нибудь на ужин.
Он сунул в рот ломоть холодной индейки, сложил вместе два куска хлеба, щедро смазав их арахисовым маслом и медом – Элиот здорово разбирается в бутербродных начинках, – налил себе стакан молока и сел за стол.
– Мы слышали, что Мясник снова взялся за старое, – проговорила Дани с порога кухни. Мэлоун подпрыгнул от неожиданности.
