– Все, кто здесь жил, наверняка сидели на этом диване. Он не принадлежал одному человеку, его не касалась одна-единственная рука.
– Понимаю. Это совсем не то же самое, что отпечатки пальцев на дверной ручке.
– Именно так. Мне сложно отделить друг от друга слои. Шторы наверняка стирали, хотя, пожалуй, нечасто. Но проблему это не решает. Диван впитал в себя куда больше, чем шторы. В шторы никто обычно не заворачивается.
Мэлоун пожал плечами и указал лучом фонарика на диван:
– Может, все же попробуете?
Она принялась водить по обивке руками, вверх-вниз, вверх-вниз, по всей длине старого дивана, двигаясь вдоль него. Замелькали образы, смутные, неразличимые. Размытая, мрачная акварель. Она присвистнула, пошатнулась, отдернув ладони, и Мэлоун подхватил ее, не давая упасть.
– В чем дело? – спросил он.
– Я словно оказалась в давке, в огромной толпе. Или на карусели, которая никак не может остановиться. У меня голова закружилась, – робко призналась Дани, но тут же снова взялась за дело. Теперь она водила руками гораздо медленнее, пыталась различить цвета и формы.
– Схемы. Анатомия. Витрувианский человек Леонардо да Винчи, – отвечала она, но образ заключенного в круг человека с раскинутыми руками мгновенно рассеялся, и его место занял всхлипывавший интерн – Джейкоб? Ему не хотелось становиться врачом. Во сне он видел кровь, и отрезанные конечности, и гнойники, из которых сочились термины: кто-то – сам Джейкоб? – повторял их снова и снова монотонным голосом, словно готовясь к экзамену.
– Последним здесь жил Джейкоб, – сказала она. – Сибил ведь так сказала?
– Да. Джейкоб Бартунек.
– Он… несчастен. – Она сдвинула ладони чуть влево, но не увидела ничего, кроме размытого пятна множества воспоминаний. У нее в животе снова екнуло, и она отняла руки от обивки дивана.
– Что вы видите? – спросил Мэлоун.
– Боюсь, так ничего не получится. – Она закрыла глаза, стараясь унять головокружение. – Можно мне немного подержаться за вас?
– Подержаться за меня?
– Мне нужно что-то нейтральное, – прошептала она. – Можно мне взять вас за руки… пока в голове у меня не прояснится?
Он сунул фонарик в карман брюк и сделал так, как она просила, – взял ее ладони в свои. Ладони у него были шероховатые, костистые – как у отца, так он ей когда-то сказал. Казалось, он этим гордился – возможно, потому, что в целом мало чем походил на отца.
Его прикосновение мгновенно вернуло ее к реальности, а мрачные образы испарились, словно он их смахнул. Прежде никто никогда не держал ее за руки, если ей виделось что-то дурное. Ей всегда приходилось успокаиваться самой.
– Так лучше? – спросил он, словно не знал, правильно ли все делает.
– Да. Гораздо лучше, – прошептала она и лишь плотнее сжала пальцы, чтобы он не выпустил ее рук из своих. – Еще минуту, пожалуйста. Вы ведь считаете, что когда я касаюсь вас, то выведываю ваши секреты, – прибавила она.
– Да, считаю. – Он произнес это спокойным голосом, но она почувствовала, как он плотнее сжал ей руки.
– Это не так. Я не читаю по коже и не слышу вашей одежды, когда вы в ней. Я пыталась объяснить это, когда… когда мы ссорились. – Лучше сказать «ссорились», чем «целовались». – Вы тогда сказали, что я трогала вашу рубашку, а значит, сама все знаю.
– Но это не так? – прошептал он.
– Я не слышу ткань, когда под ней… живая… плоть. Я думаю, тепло, исходящее от человека – живого человека, – заглушает все прочие звуки. На самом деле это приятно. – За это она любила примерки, хотя все прочие этапы ее работы частенько сопровождались уколами чужих мыслей и воспоминаний.
Он наклонил голову вбок и повернулся к двери, не выпуская ее ладоней. Такой реакции она не ждала.
– Майкл?
Он резко накрыл ей рот ладонью, а другой рукой обхватил ее за талию.
– Тс-с, Дани.
Она дернулась, ничего не понимая, но тут же услышала то, что слышал он. Ступени лестницы заскрипели под тяжестью чьих-то шагов, громыхнула связка ключей. Мэлоун внезапно сорвался с места и потянул ее за собой. На ходу он дернул за звякнувшую цепочку на лампочке в ванной и впихнул Дани в первую спальню. Вбежав в комнату прямо за ней, он захлопнул дверь в тот же миг, когда входная дверь квартиры скрипнула и распахнулась, подтвердив, что отныне они здесь не одни.
Мэлоун недвижно стоял рядом с ней, прижимаясь щекой к ее волосам, и старался дышать как можно тише. Она услышала, как он щелкнул задвижкой, запирая дверь, и поморщилась: наверняка пришелец тоже это услышал.
Человек, вошедший в квартиру, передвигался по ней медленными, тяжелыми шагами, но очень уверенно, словно темнота не была для него помехой и он чувствовал себя здесь как дома.
