– Дани? – Голос Мэлоуна звучал далеко, будто бы у самого входа в пещеру, а она уходила все дальше в студеную тьму, и холод взбирался вверх по ее рукам и ногам, замедляя сердцебиение.
– Он не знает, кто он такой, – сказала она, но голос ее звучал тихо и пусто, а пещера вокруг все ширилась, и она уже не была уверена в том, что Майкл ее услышал. Она попыталась снова, с трудом ворочая ледяным языком:
– В нем много людей.
– В ком?
Голос Мэлоуна звучал так же слабо, искаженно, как ее собственный голос, и она попыталась ответить ему, сказать, чтобы он подождал. Она попыталась отпустить ткань, но больше не чувствовала пальцами никаких штор. И
– Кто вы? – спросила она у них. – Как вас зовут?
Послышался шепот множества голосов, словно целая колония летучих мышей сорвалась с темной громады камней у нее над головой. Но этот шепот ей ничего не раскрыл. Она лишь поняла, что она не одна.
– Я помогу вам найти имена, – проговорила она. Слова растворялись во тьме, едва сорвавшись у нее с губ.
Ей нужно было их коснуться. Она не могла им помочь, не дотронувшись до них. Но у нее не было рук. И глаз. И ушей. И языка. И имен тоже не было.
Дани не выпускала шторы из рук. Она вцепилась пальцами в складки ткани и держалась за них, закрыв глаза, подгибая ноги, – золотоволосая ведьма, прикованная к позорному столбу, едва ли сознающая, где она. Все это совсем не походило на то, как обычно вела себя Дани, читая ткань, – на то, как она словно погружалась в забытье, на то, как расширялись при этом ее зрачки, как что-то искали пальцы.
Он подхватил ее на руки и отступил от штор, пытаясь высвободить ее руки.
– Отпусти, Дани, – прорычал он, но она не послушалась. Пальцы ее походили на сосульки, острые, хрупкие, и он испугался, что может их сломать, если попытается вырвать у нее из рук шторы.
Он опустился на колени, по-прежнему держа ее на руках, используя вес ее тела, чтобы себе помочь. Она дернулась и вытянула руки еще сильнее, но не разжала пальцев, а ткань потянулась за ней. Тогда он сжал ей запястье и дернул за штору, высвободил одну, а затем и другую руку, снова подхватил ее и ринулся к двери, почти уверенный в том, что шторы сейчас обхватят его за ноги и потянут за собой их обоих, увлекут в бездну, из которой ему едва удалось ее вытащить.
Он не закрыл за собой дверь и едва запомнил, как сбежал вниз по лестнице. Дани, холодная и недвижная, лежала у него на руках. Черт подери, какая она холодная. Ее нужно согреть. Он мог думать только об этом. Согреть ее и разбудить.
Прижимая Дани к себе, он почти бегом пересек лужайку у дома Рауса, которая хорошо просматривалась с оживленной в этот час мостовой. Наверняка это было то еще зрелище. Странно, что ни одна из проезжавших мимо машин не стала ему сигналить, что никто его не остановил, не вызвал полицию. Но солнце уже клонилось к закату, и небо зарозовело, и, наверное, со стороны могло показаться, что он просто несет на руках возлюбленную, а не бежит что есть сил, спасая две жизни, хотя позднее он и подумал, что в тот миг делал разом и то и другое.
Он ворвался в дом через прачечную, промчался по коридору и вбежал в ванную комнату, остановился, чтобы запереть за собой дверь и поблагодарить провидение за то, что Маргарет уже, вероятно, ушла домой, а тетушки, скорее всего, успели подняться наверх.
Он стряхнул ботинки, шагнул в широкую ванну, сел, устроив Дани у себя между коленей, и вывернул кран, пустив такую горячую воду, которую только мог вытерпеть. Ее голова безвольно откинулась ему на грудь, и он плотнее сжал ее в объятиях, но заметил, что с губ ее срывается чуть заметное дыхание, а когда прижал пальцы к ее горлу, то почувствовал пульс.
– Дани, – взмолился он, – Дани, где же ты?
Он коротко осмотрел ее. Три ногтя на левой руке и все ногти на правой руке кровоточили – значит, они какое-то время поболят, но пальцы все же не сломаны. Он прижал ее руку к губам, как родитель прижимает к губам ручонку ребенка, но знал, что утешает этим себя самого. Разве он целовал ее руки всего только прошлой ночью? Бог мой, за несколько часов он постарел лет на десять.
– Дани? – повторил он, убирая ей волосы со лба. Ванна быстро наполнялась, вокруг них заклубился пар, и ее кожа начала розоветь.
Потом она открыла глаза и словно очнулась. Она моргнула, моргнула еще раз и с озадаченным выражением лица чуть приподняла голову. К щеке липла мокрая прядка волос. Она смахнула ее.
– По своей комнате я совсем не скучала… зато скучала по этой ванне, – прошептала она.
Он чуть не рассмеялся от затопившего его облегчения:
– Неужели?
– Да. Она замечательно широка. Вы и сами видите. В ней так удобно подолгу сидеть.
– Так и есть. Мне она очень нравится.
– М-м. Хорошо. Это прекрасно. Я рада, – проговорила она. – Но почему… почему мы… здесь? Прямо в одежде?
