Она не пыталась подслушивать, но ничего не могла поделать: телефон стоял в швейной мастерской, а они с Зузаной и Ленкой сегодня совсем не горели желанием болтать друг с другом. Так что в перерывах между примерками и разговорами с посетителями они не щебетали, как обычно бывало, а просто слушали. И все же, когда они вместе с Мэлоуном вышли из ателье, настроение у нее было таким же мрачным, как выражение его лица. Она не понимала, отчего он расстроился – то ли из-за работы, то ли из-за утреннего происшествия.
Дани понимала, что должна обсудить с Мэлоуном историю Павла, но надеялась выбрать для этого более подходящий момент. Диверсия Зузаны казалась ей возмутительной, пусть даже она и понимала мотивы своей тетушки. Дани соврала старым дамам, сказав, что они с Мэлоуном пойдут в морг, и велела им ужинать без них. Зузана сделала вид, что не услышала ее слов, а Ленка ответила: «В таком случае я поем в своей комнате». Она тоже не простила Зузану.
Мэлоун настоял на том, чтобы они обошли дом, проверили парадную и заднюю двери, удостоверились, что на улице нет машин. После этого они двинулись к наружной лестнице тем же путем, которым должен был подойти к ней Эмиль Фронек: они обогнули пустовавшее в этот час кафе и поднялись вверх по лестнице с таким видом, словно имели на это полное право. К несказанному удивлению Дани, Мэлоун постучал в дверь.
– Вы думаете, он еще там? – ахнула Дани.
– Нет, – ответил Мэлоун. – Но если он все-таки там и находится там по праву, он нам ответит. Если он вломился туда тайком, то постарается поскорее сбежать. Так или иначе, скоро мы все узнаем. Но вряд ли он еще там. Прошу, встаньте у меня за спиной и возьмитесь за поручень, на случай, если он решит выскочить через эту дверь. Не хочу, чтобы он сбил вас с ног.
Мэлоун снова стукнул в дверь и крикнул:
– Есть кто дома?
Теперь всякий, кто еще мог прятаться внутри, должен был понять, что они настроены очень решительно.
К двери так никто и не подошел.
Мэлоун вытащил из кармана небольшой чехол с инструментами, и спустя всего пару секунд замок открылся.
Едва дверь сдвинулась с места, как им в нос ударил омерзительный запах.
Они глядели в темную комнату, зажимая себе рукой рты и носы.
– Кого-то здесь вырвало, – выдавил Мэлоун сквозь зубы. – Прямо на диван. Надо думать, это был наш подвыпивший знакомец.
– Я это трогать не стану, – простонала Дани, не отнимая рук от лица.
– Я тоже. – Он указал на мокрые следы, уводившие от ванной к двери на улицу. – Может, там осталась его одежда.
Мэлоун прошел по квартире, велев Дани не двигаться с места. Она услышала, как он дернул цепочку от лампочки в ванной комнате, но свет не зажегся.
– Перегорела. Но тут ничего нет, только вода и рвота, – крикнул он. – Думаю, он перед уходом пытался привести себя в божеский вид.
Она подошла к дивану, прижав нос к плечу, чтобы дышалось хоть чуточку легче. Тот край дивана, где накануне лежали ноги незнакомца, тоже был весь перепачкан рвотой, но подлокотник казался относительно чистым. Она осторожно коснулась ткани и поморщилась, попыталась вслушаться, не отвлекаясь на омерзительный запах. И не почувствовала ничего, кроме грусти. Растерянности. А еще наслоений жизни, совершенно неразличимых. Бесполезных. Ей показалось, что она вновь услышала, как Джейкоб монотонно, нараспев повторяет медицинские термины.
– Ничего? – спросил Мэлоун.
Она помотала головой. Потом отошла в сторону и взялась за шторы. Мэлоун встал рядом с ней, уткнулся носом в согнутую в локте руку.
Шторы были темные, теплые. Они поглощали свет, проникавший через окно, и их тепло на мгновение перекрыло все прочие ощущения. Как одежда на трупе.
Дани пожала плечами и выпустила штору из рук. Ладони горели, словно она упала и оцарапала их о мерзлую землю, и она потерла ими о юбку. Это чувство – какое-то скрытое холодное течение – было ей незнакомо, и она не знала, что с ним делать.
– Пойдем отсюда, – настойчиво произнес Мэлоун. Но она помотала головой и снова взялась за шторы, заранее приготовившись – как, выходя из дома, готовишься к порывам ветра. Солнце светило так ярко, что она сощурилась: в его лучах ее веки изнутри окрасились красным. Она уткнулась лицом в пыльную ткань, и красное стало черным. Она закашлялась, и холод скользнул по ее щекам, по горлу, обжигая, как обжигает лед.
Ей нужно было узнать только имя. А потом она выпустит ткань из рук.
– Джейкоб? – прошептала она. – Это ты?
Отсюда он видел смерть. Он стоял прямо здесь, на этом же месте. Свою собственную смерть. Смерть отца. Смерть матери. Так много смертей. Но он ее не боялся. Он ее жаждал.
Нет. Не Джейкоб. То было вовсе не отчаяние измучившегося студента-медика, которого одолевала депрессия.
То было что-то другое.
Кто-то другой стоял здесь, вцепившись в эти же шторы и ожидая, пока наступит тьма. Стоял много раз. Ее руки превращались в когтистые лапы, цепкие и холодные. Она передвинула пальцы выше, на верное место. Вот здесь. Он был выше ее, и его руки сминали шторы вот тут, над ее головой. Его руки… но чьи это руки?
