Тиль молча пододвинула ей тарелку и вышла из комнаты. Она поднялась к себе в комнату и села в кресло у туалетного столика. Шпильки сдавливали голову. Путаясь во вьющихся прядях, она поспешила вынуть их, и волосы рассыпались по плечам, закрывая почти всю спину. Девушка провела по ним рукой, отбрасывая пряди с лица, затем она откинулась на спинку и закрыла глаза, пытаясь обрести спокойствие. Рассказ Оливии взволновал ее больше, чем она хотела показать. Интерес герцога, несомненно, был приятен и слегка будоражил кровь, но она прекрасно понимала, сколь опасно может быть это внимание, и ей следовало бы подумать, как его избежать. Первую мысль – рассказать все Ричарду, она тот час отмела, как несостоятельную, прекрасно понимая, как на это отреагируют все заинтересованные лица. Тиль допускала, что Амстел ухаживает за ней намеренно, стремясь разозлить её жениха и вынудить того сделать что-либо, противоречащее драконьим законам. К тому же не стоило исключать и того, что Оливия действовала по поручению самого герцога, ведь он сам говорил, что за «Слезу Эдеи» бывшая жена князя сделает все, что угодно. Девушка в глубокой задумчивости взяла гребень и начала расчесывать свои волосы. Как правило, это занятие позволяло ей подумать, но сейчас мысли постоянно перескакивали с одного на другое. Больше всего на свете ей хотелось вновь оказаться в замке. Она просто воочию представила себе, каменные зубцы стен, покрытые снегом, огромные окна, затянутые морозными узорами, сквозь которые в комнаты пробиваются лучи солнца, жаркий огонь в камине, у которого так хорошо пить чай с еще теплым печеньем. Гребень выпал из ее рук и она заснула, убаюканная этими виденими.
Когда она открыла глаза, было уже темно. Она так и проспала все это время, сидя в кресле. Тело ужасно затекло и болело. Тиль со стоном стала и попыталась хоть как-то потянуться. В дверь требовательно постучали. Девушка с опаской покосилась на нее, гадая, кто это может быть. Стук повторился, только теперь его сопровождал требовательный голос Луизы. Тиль поморщилась от боли и подошла открыть дверь.
-Ты еще не готова? – Луиза ворвалась в комнату. На ней было платье из розового газа на сиреневом чехле. Колье из бриллиантов и аквамаринов переливалась даже при приглушенном свете двух свечей.
-А мы куда-то едем?
Луиза недоуменно посмотрела на нее:
-В театр. Там сегодня поет сама мадам Верабо!
-Ах, да, театр… - пробормотала Тиль, вспомнив, что Ричард несколько дней назад вызвался их сопровождать на эту премьеру, - У меня как-то из головы вылетело. Ты езжай, я лучше побуду дома.
-Дома после вчерашнего приема у Амстелов? Ну нет, тебе придется пойти! Иначе все решат, что Рик запер тебя в доме! Я сейчас пришлю тебе горничных. У нас есть полчаса.
Ровно через двадцать минут Тиль, одетая в вечернее платье из ярко-синего шелка с серебряной вышивкой по подолу, спускалась вниз по лестнице. Луиза ждала в холле.
-Ни Ричарда, ни Вернона, а Конрад рассчитывал на их присутствие! - констатировала она, нервно поигрывая веером, - Я, конечно, послала к племяннику, но все еще надеюсь, что к концу первого акта хоть у одного из Эйсенов проснется память (на совесть я уже не рассчитываю), и кто-нибудь из них вспомнит о своем обещании сопровождать нас на премьеру. Тиль кивнула, в голове все еще шумели отголоски дневного сна, веки были точно налиты свинцом. Она с трудом села в экипаж и откинулась на бархатные подушки.
В театре был аншлаг, как и всегда, когда здесь пела знаменитая оперная дива. Поднявшись по белоснежной мраморной лестнице в ложу, которую князь фон Эйсен арендовал на весь сезон, Луиза тот час придвинулась к краю ограждения, чтобы обменяться приветствиями с соседями, а так же помахать рукой нескольким знакомым офицерам королевских регулярных войск, по традиции занимавших места в партере, откуда лучше всего было разглядывать красавиц, чинно сидящих в ложах. Тиль, напротив, осталась сидеть в глубине, полускрытая зеленой бархатной портьерой с золотыми кистями.
Высокое сопрано разносилось по залу, на сцене явно разворачивалась трагедия, подвески огромной хрустальной люстры, в которой горело более сотни свечей, подрагивали. От позолоты резьбы, украшавшей ложи театра у Тиль болели глаза. Вдобавок, из-за огромного количества народа, в зале было очень душно.
