Дом у бабушки был очень красивый и уютный. Стеша сразу принялась готовить какую-то «быструю» еду, а Алекс ходил за ней хвостиком и смотрел на нее, не отрываясь и сам себе не веря. Он что-то говорил, шутил, рассказывал о конкурсе, о няне, о соревнованиях по кендо, о своей любимой быстроногой лошадке Таис…
Оба понимали, что с ними происходит что-то невероятное. Никто из них не торопил события, впереди у них был весь вечер, и вся ночь, и целая вечность!
После ужина Александр сел за рояль, Стеша, облокотившись, встала рядом, и он заиграл.
«Грезы любви» Листа, «Признание» Шумана, и прелестный «Подснежник» Чайковского.
Пальцы его летали, но он не смотрел на клавиши. Вообще не смотрел! Только на нее, и в его взгляде она видела, чувствовала такую нежность, такой восторг и полет души, что самой хотелось летать, кружить, танцевать и целовать эти божественные руки!..
А потом они полезли на крышу – смотреть в телескоп объявленное на сегодня частичное затмение луны.
– Ты знаешь, что в подзорную трубу звезды видно даже днем?
– Что, правда? А ты видел папин сериал, где он прокурора играл? Он там тоже все время на звезды смотрел.
– Конечно, мы с мамой смотрели. Кстати… – он запнулся, понимая, что вовсе это и не кстати, – она мне рассказывала, что ее первый поцелуй… ну, еще в юности, был как у твоего папы в «Пианисте» – на крыше!
– С твоим папой?
– Нет, это было еще до их знакомства.
– А ты… почему это вспомнил?
Они уже не смотрели в телескоп.
Алекс поднял на нее невинные глаза цвета крепкого чая… опустил, снова поднял.
– Ну… нет, ничего… – и снова опустил.
– Боишься сказать?
– Да, то есть… нет, то есть…
– Тогда скажи.
Он приблизил к ней лицо… она было ниже его, но ненамного… и сказал тихо, у самых ее губ:
– Давай поцелуемся…
– Давай, – сказали ее губы.
Эх, жаль, что это была не сцена из мелодрамы – этот поцелуй несомненно стал бы классикой жанра! Начинался он вполне по-русски, как-то даже по-советски, с легкого соприкосновения губ… потом губы прижались сильнее… в ход пошли руки… он приоткрыл рот и обхватил ее губы так плотно, что со стороны их не было видно, и стал нежно присасываться к ним своими (и где только насмотрелся, хотя… у музыкантов такая интуиция!)
Они целовались на крыше бабушкиного дома, дул сильный, теплый ветер, и им казалось, что они летят в открытом космосе! Они отрывались на мгновение, меняли положение лица и снова целовались; они слышали учащенное дыхание друг друга, сквозь которое иногда прорывались какие-то поскуливания…
Она на мгновение отстранилась, чтобы спросить:
– тебе нравится?
– с ума сойти… а тебе?
Он не дал ей ответить, вновь накрыв ее ротик своим открытым ртом – и тут уже она спровоцировала его на французский поцелуй, лизнув его язык своим… он тоже лизнул, она нежно сопротивлялась ему, и это было так невыносимо здорово, что оторваться было физически невозможно!
Разумеется, им казалось, что таких грандиозных ощущений человечество еще не знало, и если бы не они, то и не узнало бы. Ни один из них до этого не испытывал от поцелуев таких странных ощущений, как будто внутри разрывались какие-то сладкие фейерверки…
Наконец он не выдержал и, рывком сняв с нее майку (ветер моментально унес ее с крыши), с первого раза справился с застежкой на спине. Она откинула голову назад, держась за его плечи, шелковый шлейф ее волос помчался куда-то в сторону вместе с ветром, розовый ротик открылся и часто дышал. Она двумя руками обхватила его голову и крепко-накрепко прижала к своей обнаженной груди.
– о-ой!!… – просто взвыл он, ноги его подкосились, и он упал, увлекая ее за собой.
Надо было видеть со стороны эту колышущуюся на ветру скульптуру из двух тел! Оба они теперь стояли на коленках и уже не целовались, но смотрели друг на друга в упор ошалелыми глазами.
– …что дальше делать?
– …кажется, надо найти кровать…
В этой позиции их и застала мама Оля, случайно проезжавшая тут по своим делам и заметившая свет в доме.
Увидев сию «картину маслом», она от неожиданности окликнула их, чего, разумеется, ни в коем случае нельзя было делать.
