Марьяна тоже зажмурилась — и белое царство зимы исчезает. Щеки обжигает горячий жаркий ветер. Откуда-то слышится шорох осоки и кваканье лягушек. Гудение неугомонных пчел. Под пятки щекотно стелется теплая мята. Все это так зримо, отчетливо, что Марьяна со страхом открывает глаза.
Сурово и строго выжидающе прислушиваются к ней ивы.
— Здравствуйте! — шепчет им беззвучно Марьяна. — Это я…
Затрепетали, зазвенели испуганно:
— Зачем пришла? В такой мороз…
— За памятью, — что-то всхлипнуло в горле.
Опять встрепенулись обледенелые ветви:
— Забудь!.. Ты видишь? Ничего нет! Ничего не было…
— Нет, было. Вот здесь — сидел он. А здесь на траве — я. И квакали лягушки…
— Трава умерла. Лягушки спят. Ничего нет. Есть только мороз и белое марево. И холод… холод…
— Нет, все есть, и есть сын… Я скоро приду с ним. Хорошо?
Затихли испуганно ивы. Молчат онемело.
— Мы придем…
— А он? — вытянули в ожидании ветви и оцепенели.
— Его нет… Но есть его частица — сын…
Бредет Марьяна сквозь сугробы. За валенки набивается снег — не чувствует, не видит. Идет, идет — и остановится. Будто вслушивается в синюю тишь. И так хочется замереть, слиться с этим белым безграничьем и все забыть.
Но память толкает в спину, двигает ноги, и она бредет по снегам. Вот и улица. Светится окно бабкиной хаты. Тепло в хате, пахнет сухими травами и горьковатым дымком.
Возвращаться туда Марьяне не хочется. Опять бабуня как бы невзначай спросит:
— А тот… Грицко, не приезжал?
Марьяна останавливается у старой дуплистой вербы. Постоит тут, пока не застынут слезы на глазах.
Сумерки быстро развертывают над землей тихий, смутный покров. И Марьяна с трудом отрывает отяжелевшие ноги и мягко проваливается огромными валенками в снег.
Улыбнулась сама себе — побывала. И в этом году встретилась с памятью. К чему терзать себе душу? Сама не знает.
Бабка удивленно всплескивает руками:
— Ну, что с тобой приключилось, что уже и назад? Только было порог переступила и уже… А я сметанки принесла, молочко свеженькое… Или кто обидел?
Да нет, никто Марьяну не обидел. Просто очень-очень торопится, ведь завтра на работу, да и маленького на соседку оставила! Ну, разве что поужинает с бабуней.
Совсем стемнело, когда Марьяна выбежала на дорогу. Едва угадывалась белая тропка в белой полутьме. Изредка попадались прохожие, они спешили из запоздалых поездов к теплым заснеженным очагам. Звонко скрипел снег под ногами. Морозец еще сильнее хватал за щеки.
Марьяна медленно, устало одолевала неровную дорогу.
В сердце пусто и бездумно. Кому-то услужливо уступила тропку, двое приезжих спешили на зовущие огоньки. Оступилась и упала. Все равно… Все равно. Ведь ничего нет! Только белая пустыня и холод…
Кто-то подает руку. Кто-то стряхивает с нее снег. Какой-то мужчина.
— Спасибо, — говорит она неохотно.
— Не за что! Больше не падайте. — И побежал вдогонку за какой-то женщиной.
Марьяна вдруг метнулась вслед:
— Гриша? Остановился.
— Марьянка! Отчего же испуг?
— Гри-ша… — Широко раскрыв глаза, глядела то на него, то на фигуру женщины поодаль.
Он ставил чемодан на снег и снова брался за ручку. Растерянно топтался на тропинке.
— Ну, что там? Пошли! — недовольно окликнула женщина. — Уже поздно-о-о…
Эхо покатилось морозным простором, ударилось о снега и возвратилось к ней.
«Поздно-о-о! Поздно-о-о!..»
Отдаленно скрипел снег. Две фигуры таяли в темноте.
Марьяна двинулась вперед. На огни станции, которые мерцали вдали… и разбивались колючими осколками на ресницах…
Самолет приглушил моторы и поплыл по кругу над аэродромом. Она вдруг обмерла.
Подлетаем! Припала лицом к иллюминатору, жадно всматривалась в очертания незнакомого города.
Утром у нее и мысли не было лететь куда-то. Был обычный понедельник. Хмурый и серый. Небо расколыхалось, вывешивало над крышами косматые тучи, клубилось туманом. Порывистый ветер швырял в стекла окон звонкие капельки редкого дождя. Дома уже никого не было. На кухне осталась в раковине грязная посуда — завтракали наспех, потому что у всех сегодня работа с утра. А у нее — выходной. Из радиоприемника тихо журчала музыка. Ляна зажмурилась — фортепианный концерт Чайковского. Еще студенткой художественного института бегала слушать знаменитого американца Вана Клиберна. Он тогда гастролировал в Москве. С тех пор вошел в память этот фортепианный концерт. Выключила радио. Тишина. Но уже не такая осенне-безнадежная, как в первые минуты утреннего одиночества. И сразу пришло решение: сегодня у нее выходной — так пусть этот день будет праздничным! Пусть будет насыщенным, интересным, легким…
