— Я не напрашивался на эту работу. Меня уговорил взяться за нее Борис Николаевич. Правда, он выдвинул известные условия, но я не обещал их выполнить… — Он помолчал и уже другим тоном добавил: — Но как может отдел Олега Евгеньевича оценивать научную работу, относящуюся к другому периоду? Вам не странно это, Мирослава Александровна? Кто хоть рецензию-то писал там?
— Геннадий Александрович.
— Дивочка!.. Чудеса… С каких это пор он стал таким авторитетом не в своем деле?
— Очевидно, Иван Дмитриевич, с тех пор, как это кому-то понадобилось.
— А куда же вы смотрите? Правду говорят постарел Доля. Ничего не видит, что у него под самым носом творится.
Рассерженный Кучеренко уже забыл, что собирался познакомить Мирославу со своим автором. Фыркая носом, вышел из кабинета. Как все это тяжело слушать, как не хочется распутывать такие вещи. Да что говорить? Во всем виновата она — недоглядела, не проверила, кто над чем работает, чем заняты в отделах. Недавно состоялись их производственные совещания. И на это справедливо указывали ей Кияница и даже Куренной…
Если быть откровенной, Мирослава не нашла себя на административном посту. Хотя она столько сил — все свое время — убивала на канцелярщину. Хотелось все делать как следует. Сперва как будто все было хорошо, а после — раз! — где-то прорвало плотину. Может, и не по ее вине только. Но об этом не спрашивают. Люди требуют одного: им нужно обеспечить четкий, спокойно-деловой рабочий процесс. Чтобы такие мелочи не отнимали напрасно сил. В этом видела она основную задачу организатора. И порой задумывалась даже над тем, не лучше ли как-то разделить обязанности научного работника-исследователя и организатора научной работы. Это большое и сложное дело, это особая наука — быть организатором, администратором. Тут нужен своего рода талант, энтузиазм, самоотверженность. Это только издали казалось, будто у того же Медунки все получалось легко и быстро. Скорее бы он возвращался! А ей, Мирославе, лучше бы подать сейчас заявление об освобождении… Но тогда иной скажет: не смогла, сбежала, подвела…
Когда она думала о чем-нибудь неприятном, по привычке подходила к вазонам с цветами. Осматривала листочки, поливала. Это возвращало ей равновесие, успокаивало. Мирослава и теперь остановилась возле своего «сада». Но спокойствие на этот раз не приходило. Стало неуютно. Не то этот разговор осел на душе неприятным бременем, не то что-то не осознанное еще, но уловленное интуитивно снова встревожило. Чужим показался ей этот кабинет. Да и не только он. Была когда-то у нее любовь. Теперь ее нет. Был еще этот странный парень Михайло Чайка… И почему-то исчез после встречи у Ольги Петровны…
Что-то непонятное происходило не только здесь, на работе, но и в другой половине ее жизни, не видной чужому глазу. Казалось бы, получила все, что выстрадала, нашла свою судьбу. Но она оказалась не такою, как представлялась. В ее возвращенном счастье была печаль потерянных лет, усталость пройденных дорог…
Неуверенность поселилась в ней, томила сомнениями и невеселыми раздумьями. Любовь к Максиму превратилась в жгучее страдание. Теперь она даже рада была тому, что Вера не соглашалась на развод и они не могли пожениться немедленно. Иногда думала, что все пройдет, забудутся взаимные упреки и к ним возвратится искренность. Но нет! Максим становился все непонятнее. То прикипал к сердцу нежностью и преданностью, то вдруг погасал, замыкался в себе, становился чужим и холодным. Ее удивленные вопросы его раздражали. По целым дням сидел взаперти в своей комнате. Или бродил по городу. Возвращался домой молчаливый и далекий.
Его родители поначалу старались поддерживать их примирение. Мирославу приняли тепло, как родную. Не то прежнюю вину заглаживали, не то Мирослава в самом деле им понравилась, когда познакомились ближе. А она свою любовь к Максиму перенесла и на них.
А потом пришло другое. С той поры, как судьба начала от нее отворачиваться (Мирославу теперь больше критиковали, чем хвалили), заметила она настороженность и отчужденность родителей Максима. Куда прошли прежние восторги!
Ей открылось прежде незнакомое, гнетущее: пока Мирославе сопутствовал успех, эти люди старались погреться в лучах ее сияния. Но когда обнаружилось, что такое сияние дается борьбой, тревогами, а то и риском утратить завоеванные позиции, имя, положение, — начали отдалять ее от себя.
Резкий телефонный звонок нарушил ее раздумья.
— Мирослава Александровна, прошу вас, зайдите. — Это Доля.
Екнуло сердце. В чем дело?
В кабинете директора сидели Кияница, Кучеренко, заведующие отделами — Цокало, Вдовиченко.
— Садитесь, пожалуйста, Слава. Одно неприятное письмо разбираем. Может, и ваше мнение понадобится.
Обвела вопросительным взглядом — у всех какие-то утомленные глаза. Доля положил руки на стол, наклонил голову и выдавил из себя:
