Мирослава увидела ее начало! Весна начинается из капли! Стучит она не только о камни улиц, но и в сердца людей. Приносит неудержимую силу пробуждения.
В приподнятом настроении Мирослава шла в институт. Рабочий стол. Груда бумаг папки — поток дел, накануне раздражавший своею неисчерпаемостью, теперь не казался неодолимым. Но с чего начать?
В коридоре решительные шаги. Дверь ее кабинета широко, с грохотом распахнулась. Даже не глядя на входящего, она догадалась: кто-то к ней с возмущением.
В дверях — разгневанный Олег Евгеньевич. Как же это получается? Будет ли, наконец, какой-то порядок в их учреждении? Когда мы научимся уважать рабочее время и человеческий труд?! Их отдел, по заданию заместителя директора Бориса Николаевича Медунки, который сейчас временно отсутствует (эти два слова особо подчеркнуты), добросовестно трудился и отрецензировал рукопись Павла Озерного. А она, Мирослава (бывший шеф подчеркнуто называл ее только по имени), которая должна была с ним посоветоваться, перебросила рукопись академику Кучеренко. Разумеется, авторитет академика для Озерного значит больше… Но позвольте, что же получается? Над одним и тем же заданием работали два отдела. Затрачено времени вдвое больше, чем этого требовал материал. Так не поступают руководители, да будет это известно Мирославе. Она молода, но уж если согласилась сесть в это кресло, надо быть бережливее, в государственном значении этого слова. Существуют принципы, которыми не дозволено пренебрегать; наконец, существует порядок, которого все должны придерживаться…
Мирослава слушала его внимательно, глядя прямо в глаза. Когда тирада Олега Евгеньевича закончилась, выронила сухо:
— Присядьте, пожалуйста… Что-то я не совсем поняла, о чем идет речь и в чем моя вина, помимо того, что я согласилась сесть в это кресло, как вы говорите. Какую рукопись вы имеете в виду?
— А должны бы знать! Хоть бы в свои тетради заглядывали, где ваши секретарши регистрируют материалы, поступающие на рецензию.
Мирослава пожала плечами. Твердо знала: никакой рукописи Кучеренко она не передавала. Но такая тетрадь была, и в записи можно заглянуть. Сейчас она этим займется. И Борис Николаевич не предупреждал насчет Озерного. Кстати, что это за рукопись?
— Мне кажется, вы должны были бы поинтересоваться ею… Древние эпосы.
— В самом деле? Интересно. А… кто же рецензировал?
— Геннадий Александрович Дивочка. Когда-то он был причастен к этому периоду — писал монографию.
— Но ведь она, кажется, не напечатана?
— Мм… Возможно. Но главное не в этом. Рецензия обсуждена в отделе и утверждена. Вот она, Пожалуйста! Вы имели основания опасаться, что такая рецензия не устроит автора, и потому перебросили Кучеренко.
— Да что вы говорите? Я об этом впервые слышу. — Мирослава подняла телефонную трубку. — Иван Дмитриевич, я беспокою вас по поводу рецензии на рукопись Озерного. Когда у вас найдется свободная минутка, зайдите, пожалуйста.
Иван Дмитриевич сердито буркнул:
— Как раз сейчас мы беседуем о ней с автором.
— Прекрасно, когда будет время…
Олег Евгеньевич поднялся.
— Вы тут, надеюсь, сами разберетесь. Вот вам наш материал. А у меня время ограничено. — И вышел уже не так бурно, как входил.
Мирослава взглянула на последнюю страничку рецензии. Заключительные слова были подчеркнуты: «Такая книга вряд ли принесет пользу нашей науке и общественности». Итак, рукопись отклонена. А что же Кучеренко?.. И как, в самом деле, случилось, что два отдела занимались этим делом одновременно?
В книге регистрации материалов было записано, что рукопись Павла Михайловича Озерного передана в отдел Соцкого. Подпись лаборантки Ольги Кравец подтверждала это. Все правильно. Соцкий имел основания возмущаться. Олег Евгеньевич всегда поступает правильно…
Иван Дмитриевич вошел и, шутливо прижав руку к сердцу, начал:
— Мирослава Александровна, я у ваших ног. И, честно говоря, очень жалею, что не могу сбросить со своей седой головы хотя бы лет двадцать. Старость, дорогая моя.
— Вашей старости должны завидовать, Иван Дмитриевич. Такая мудрая, такая светлая…
— Что с того, милая девушка. Знания и опыт берут с человека самую тяжкую дань — молодость! Правда, бывают гениальные исключения. Вы знакомы с Озерным? Ах, да это же Борис Николаевич тогда был, когда он заходил сюда. Светлая, прямо гениальная голова. Хотите, сейчас познакомлю.
— А вы… только знакомы с ним или и рецензировали его рукопись?
— А как же, рецензировал. Мы все читали с интересом. Прекрасный аналитик. Будем предлагать ученому совету.
— Но вот есть еще рецензия отдела Соцкого. Олег Евгеньевич другого мнения… — Мирослава задумалась. — Не понимаю одного: как получилось, что два отдела рецензировали одно и то же… По документам рукопись эта числится за отделом Соцкого, Иван Дмитриевич.
Кучеренко поднял мохнатые седые брови. Нервно вздернул плечо, резко засунул руки в карманы.
