Было всего 5.45, но спать уже совершенно не хотелось. Спальная была выдержанна в утвержденных партией тонах — черные шторы, коричневые стены, серое одеяло. На ночном столике лежал томик Mein Kampf, над кроватью бледнело лицо фюрера в стандартной раме, витой посеребряным дубовым листом. Ханс встал и шепотом позвал Еву. Ева выскользнула из стенного шкафа — со сна она казалась Хансу волшебной феей, чем–то иллюзорным, сновидческим, настолько не реальным здесь и сейчас, что ему захотелось обнять ее, прижать к себе, прижать покрепче и целовать. Но Ева была испугана его ночным кошмаром, она торопливо натянула на себя строгое черное платье и белый фартук — одежда практически всех женщин в Рейхе. И отправилась на кухню — варить кофе, делать бутерброды с сыром. Ханс с сожалением проводил ее взглядом, пощупал свои руки — они ему не понравились, и он решил на выходных провести свободное время в гимнастическом зале Дома Товарищества. Он не был поклонником физкультуры, он просто боялся, что на очередном ежемесячном медосмотре его подвергнут партийному взысканию. Минимум двадцать рейхсмарок долой и запись в партийный билет. Механически Ханс включил радио и пошел бриться — как все благонадежные мужчины Рейха он делал это каждое утро, ненавидя бритву всей своей душой. Лицо показалось ему излишне бледным, а под глазами вырисовывались черные круги, и он еще раз убедился, что кошмар кошмаром, но воскресенье он проведет в гимнастическом зале. Под «Хорст Вессель» он тщательно выбрился — герр Блаух терпеть не мог плохо выбритых подчиненных, и даже нигде не порезался. Ханс счел это хорошим предзнаменованием. Насвистывая мелодию, он зашел на кухню — кухонный стол напомнил ему о кошмаре, он на мгновение зажмурился, поддавшись паническому страху: вместо заварника и сахарницы он отчетливо увидел мерзкую липкую лужу крови. Ева рукой погладила по щеке, он успокоился и торопливо съел завтрак, стараясь ни о чем не думать. В 6.30 он поцеловал Еву в губы — видели бы его в этот момент сослуживцы! — натянул хромовые сапоги, накинул плащ, надел фуражку, взял портфель и вышел. На лестничной площадке было уже людно — соседи, молодые, зрелые и пожилые мужчины покидали свои квартиры, чтобы отправится по делам — кто в министерство, кто на один из заводов Имперской Объединенной Индустрии, кто на армейский полигон. Ему улыбались, ему говорили «Хайль Гитлер!», он кивал головой, автоматически вытягивал правую руку в приветствии, только досадуя на то, что Ева опять плохо надела нарукавную повязку и теперь она снова сползает с рукава. Он вышел на улицу. Брусчатка блестела — шел мелкий осенний дождь, то тут то там сновали служащие с черными зонтами, Ханс утешал себя, что зонт ему не нужен, так как у него хороший кожаный плащ. Он не хотел думать про то, что рейхсмарок хронически не хватает, какой уж там зонт, кофе уже заканчивается и придется покупать этот гадкий суррогат Germanisches Indien вместо его любимого Bergceylon. Больше всего суррогат отдавал горелыми носками, но пить что–то надо… Ханс отогнал грустные мысли и с любопытством наблюдал, как новенький черный «мерседес» герра Фаунштилля обливает грязной водой парочку молодых гестаповцев. Те влюблено ворковали прямо на пешеходном переходе — с утра пораньше.
