— Канамэ-сан, пусть это останется между нами: если я возьму на себя разговор с Мисако, не могли бы вы со своей стороны пересмотреть решение? С возрастом мы начинаем бояться, как бы чего не вышло… Но если характеры не совпадают, не беспокойтесь об этом, со временем они совпадут. Возьмите меня и О-Хиса. При нашей разнице в летах мы мало в чём совпадаем, но мы живём вместе, и естественным образом возникает привязанность — вот мы и продолжаем жить. Разве брак — не то же самое? Впрочем, раз имеет место неверность, всё обстоит по-другому.
— Дело вовсе не в этом. Я дал ей разрешение, и несправедливо говорить о её неверности.
— Но неверность остаётся неверностью. Если бы вы обратились ко мне с самого начала!
Канамэ ничего не оставалось, как молча слушать упрёки тестя. Если бы он стал оправдываться, старик не смог бы не понять его резонов, но устами старика сейчас говорило горе отца, и возражать ему было невозможно.
— Я знаю, что не сделал всего возможного. Иногда я думаю, что надо было поступить иначе. Но сейчас решение Мисако твёрдо, и поэтому…
Солнечный свет, проникающий из-под навеса, стал слабеть, в углах комнаты сгустились тени. Отгоняя веером дым от далматской ромашки, старик приблизил к Канамэ свои исхудавшие от жары колени под полосатым кимоно. Он часто моргал, но может быть, это дым ел ему глаза.
— Мне стоило начинать с разговора не с вами, Канамэ-сан. Дайте мне два или три часа, чтобы я потолковал с Мисако.
— Я не возражаю. Но это совершенно бесполезно. Не скрою от вас, она хотела избежать этого тяжёлого разговора и настаивала, чтобы я поехал один. Насилу её уломал. Наконец она согласилась ехать, но заявила, что ни в коем случае не изменит своего решения и что я один должен буду беседовать с вами.
— Канамэ-сан, речь идёт о разводе моей дочери, и я не могу сидеть, ничего не предпринимая.
— Это и я ей неоднократно говорил. Она очень раздражена, но не хочет ссориться с вами, поэтому хочет, чтобы я вместо неё просил вашего согласия. Как же нам быть? Позвать её сюда?
— Нет. Ужин готов, но я пойду с ней в «Хётэй».[86] Вы не возражаете?
— Нет, но согласится ли она?
— Я сам ей скажу. Если она откажется, делать нечего, но, может быть, из уважения к моим летам…
Канамэ не знал, что делать. Старик, хлопнув в ладоши, позвал О-Хиса.
— Позвони в Нандзэн. Закажи отдельный кабинет на двоих.
— На двоих?
— Я знаю, что ты приготовила ужин самым лучшим образом. Нельзя же, чтобы все ушли…
— И вам не жалко тех, кто останется? Лучше вам всем пойти.
— Что ты приготовила?
— Ничего особенного.
— Лососёвые молоки?
— Да, думала пожарить в масле.
— А ещё?
— Хотела запечь с солью молодую форель.
— А потом?
— Лопух.
— Канамэ-сан, хоть закуска и плохая, не останетесь ли здесь спокойно пить сакэ?
— Вам не повезло, Канамэ-сан.
— У вас кухня лучше, чем в «Хётэй». Что за роскошное угощение!
— Приготовь мне одежду, — сказал старик и поднялся на второй этаж.
Канамэ не знал, как именно он уговаривал Мисако. Сам он по дороге сюда сказал ей: «Если ты будешь возражать отцу, дело никогда не уладится». Она, наверное, это понимала.
Минут через пятнадцать Мисако с недовольным видом спустилась вслед за стариком, в коридоре украдкой напудрилась и первой вышла из дома.
В учительском головном уборе, одетый, как Такараи Кикаку,[87] старик появился из задней комнаты и, сказав О-Хиса и Канамэ, которые провожали его до двери: «Ну, мы уходим!», стал надевать гэта.
— Возвращайтесь скорее.
— Нет, наверное, мы задержимся. Канамэ-сан, я и Мисако сказал: оставайтесь у нас ночевать.
— Так много вам хлопот! Я-то могу и остаться.
— О-Хиса, принеси мне зонтик. Очень душно, кажется, снова пойдёт дождь.
— Не лучше ли поехать в такси?
— Зачем? Здесь близко. Дойдём пешком.
О-Хиса проводила их до ворот и, взяв полотенце и домашний халат, прошла вслед за Канамэ в гостиную.
— Ванна готова. Не хотите ли принять её?
— Спасибо. Вы так старались. Как быть? Если я приму ванну, то больше с места не сдвинусь.
— Но ведь вы остаётесь ночевать?
— Ещё не знаю.
— Не говорите так и ступайте в ванну. На ужин ничего вкусного нет, поэтому только имея большой аппетит…
