О-Хиса согнала веером мотылька с лакового столика, и через халат Канамэ почувствовал дуновение воздуха. Он вдыхал аромат гриба самацу, плавающего в суповой чашке. В саду стало совершенно темно, лягушки не переставая квакали очень громко.
— Я тоже хотела бы научиться петь баллады…
— Вас будут только бранить за столь неблагоразумное желание. Такая женщина, как вы, словно созданы, чтобы исполнять осакские песни.
— Песни-то ладно, но учитель очень мучает.
— Слепой преподаватель из Осака?
— Да, но я имею в виду не его, а домашнего…
— Ха-ха-ха…
— Невозможно. Вечные придирки.
— Ха-ха… С годами все становятся такими. Я вспомнил, когда был сейчас в ванне. Вы по-прежнему моетесь рисовыми высевками?
— Да. Он-то сам пользуется мылом, а мне нельзя, потому что, как он говорит, женская кожа от мыла грубеет.
— А помёт камышевки?
— Тоже, но кожа белее не становится.
Канамэ уже выпил половину второй бутылки сакэ и съел рис, политый чаем. Как раз в то время, когда О-Хиса внесла на десерт мушмулу, в передней зазвонил телефон, и она, положив не до конца очищенный плод на стеклянную тарелку, встала.
— Да… да… хорошо… всё передам, — кивала она в телефонную трубку, после чего вернулась в комнату. — Супруга ваша тоже останется на ночь. Они сказали, что ещё немного задержатся.
— Вот как? А говорила, что поедет домой… Давно я у вас не ночевал!
— Да, уже давно.
И уже очень давно Канамэ и Мисако не ночевали в одной комнате вдвоём. Впрочем, месяца два назад, когда Хироси уезжал в Токио, они провели так пару ночей, но спокойно проспали, поставив рядом изголовье, как люди, встретившиеся в гостинице и не имеющие друг к другу никакого отношения. Вероятно, супружеские чувства у них были парализованы. Не уговаривал ли их старик так настойчиво с тайной целью? Канамэ испытывал по этому поводу некоторое беспокойство, но оно не было столь большим, чтобы он постарался избежать создавшегося положения. Дело зашло уже слишком далеко, и он не думал, что план старика приведёт к желаемому результату.
— Страшно душно. Ветер внезапно прекратился.
Канамэ взглянул в сад. Дым от ещё не погасших курений против комаров на веранде поднимался совершенно прямо. В саду не чувствовалось ни малейшего движения воздуха. О-Хиса держала в неподвижной руке веер, как будто забыла о нём.
— Стало совсем темно. Пойдёт дождь?
— Может быть. Хорошо бы хлынул ливень!
Над зеленью деревьев воздух был неподвижен. Между тучами кое-где виднелись звёзды. У Канамэ было странное ощущение — ему казалось, что он на расстоянии слышит, как жена возражает на увещания отца. При этом он ясно почувствовал, что его собственное решение было твёрже, чем решение жены.
— Который час?
— Половина девятого.
— Всего лишь? Как здесь тихо!
— Ещё рано. Но, может быть, вы хотите лечь? Кто знает, когда они вернутся.
— Как вам показалось по телефону, чем кончился их разговор?
Канамэ подумал, что его больше интересует мнение О-Хиса, чем тестя.
— Не принести ли вам какие-нибудь книги?
— Спасибо… О-Хиса, а что вы читаете?
— Он приносит мне разные кусадзоси,[88] но я не могу читать такую старину…
— А женские журналы вам читать не разрешается?
— Он говорит: «Чем читать всякую ерунду, займись каллиграфией».
— А какие прописи?
— «Ивы весной».
— «Ивы весной»?
— Да, а ещё «Замёрзший пруд». Это стиль О-иэ.[89]
— Да, в самом деле. Принесите мне что-нибудь из кусадзоси.
— Альбомы с видами и описаниями достопримечательностей хотите?
— Да, хорошо.
— Не хотите ли пойти в павильон? Там всё готово.
О-Хиса пошла по коридору впереди него. Они миновали кабинет для чайной церемонии, и она раздвинула перегородки в соседнем помещении в девять квадратных метров. В темноте ничего не было видно. В комнате висела кисейная занавеска от комаров, дверь была ещё не закрыта, и можно было угадать, как в холодном воздухе, который спокойно проникал из сада, качается желтовато-зелёная ткань.
— Не задул ли снова ветер?
— Потянуло холодом. Сейчас хлынет ливень.
Кисейная занавеска зашелестела, но это был не ветер, а О-Хиса, которая шарила рукой, чтобы найти выключатель. Наконец она зажгла лампочку в бумажном фонаре у изголовья.
— Принести более яркую лампочку?
— Не надо. В старинных книгах иероглифы крупные, я и при таком свете прекрасно могу читать.
— Оставить ставни открытыми? А то очень душно.
— Да, пожалуйста. Потом я сам закрою.
