Нет, это был не Мартин. Он никогда не сможет двигаться так, сколько бы ни репетировал. Просто не дано. Такое не дано вообще никому, кроме Бонни.
И Эсмеральдо. Настоящего, моего Эсмеральдо. Неужели Бонни Джеральд решился? Господи, прошу тебя, пусть он сыграет Эсмеральдо в моем мюзикле!
В его песне была радость жизни, страсть и вызов всему миру, от него можно было зажечь весь Париж. Он совсем немного изменил рисунок танца (хотя даже в тусклом свете фонарей с улицы было ясно, что Мартин так не сможет), он мурлыкал арию совсем-совсем тихо, но это уже было солнце, сияющее для всего Парижа солнце…
Он внезапно обернулся на половине слова, увидел меня (хотя не поручусь, что вообще понял, кто здесь) и деловито велел:
– Иди сюда.
Чтобы я не перепутала, что именно от меня хотят, меня взяли за руку и поставили на место Клодины Фролло. Первый выход Эсмеральдо, сразу после хора уличных художников (они же непризнанные гении, они же бывшие клошары), аббатиса Фролло и Квазимода в плащах поверх ряс танцуют вместе с ними, прикидываясь простыми парижанками.
Я неплохо помнила мизансцену, хотя танцевать на уровне Синди все равно не могла – все же я не профи. Но Бонни и не нужен был мой танец, только условная фигура и минимальный отыгрыш: цыган поражен в самое сердце прекрасной незнакомкой, завлекает ее, манит и пытается поцеловать, но между ними вклиниваются девушки, жаждущие танцев…
Не знаю, как Бонни так удается одной только пластикой показать и внезапную страсть, и недоумение: почему прекрасная незнакомка отдаляется? Почему она не хочет танцевать со всеми вместе? Он стремится к ней, но не может обидеть остальных девушек – он улыбается им, танцует с ними, ища взглядом Клодину… и не находит. Она скрылась под сводами Нотр Дам, ревновать и страдать в компании верной ученицы.
И вот – Эсмеральдо закончил свою песню, парижанки рукоплещут, и тут выходит аббатиса Фролло в парадном облачении и объявляет цыгана грешником и возмутителем спокойствия. Наверное, если бы я умела петь, я бы потребовала себе эту роль. Столько огня, столько муки и страсти в ней, она вовсе не хочет казнить Эсмеральдо, нет. Она хочет его себе, вопреки сану и обетам, вопреки всему! Она требует заточить его в башню, а Эсмеральдо делает шаг ей навстречу, он не видит больше ни Квазимоды, ни парижанок, только ее – прекрасную, великолепную Клодину… Он приближается, глядя ей в глаза, он готов замаливать свои грехи прямо сейчас, он опускается перед ней на колени: исповедуйте меня, святая мать!.. Я грешен, я готов искупить – с вами, для вас…
От его взгляда мне становится невыносимо жарко, рука сама тянется к его волосам – мне все равно, узнает он мне или нет, я вообще не могу ни о чем думать, когда он так близко, когда в его глазах горит огонь!..
Но я не успеваю до него дотронуться – он меня опережает, обнимает за бедра, тянет к себе, на себя – о, я знаю, что будет дальше, я знаю, как сладко опуститься на него, обвить руками и ногами, почувствовать на своей груди его губы! Мой Бонни, мой Эсмеральдо…
– Мадонна, – хрипло, почти неслышно выдыхает он. – Mia Bella Donna!
И передо мной – его закрытые глаза.
Как ведро снега за шиворот. Как проигрыш в рулетку. Как торт на день рождения, съеденный мышами.
Вместо счастья – пустота.
– Нет, – своим обычным голосом, а не лемонграссовым хрипловатым контральто.
Я выворачиваюсь из его рук, отступаю на шаг. Он вскакивает, нежность и страсть на его лице сменяются недоумением и досадой. Он все еще возбужден, его глаза все еще туманятся видением – то ли Клодина, то ли Мадонна. Но не я. Видеть мисс Кофи он не желает.
– Иди сюда, detka, – он протягивает ко мне руку. – Ты же хочешь меня.
– Не так, мистер Джеральд. – Я отступаю еще на шаг. Во мне закипает ненависть.
Он передергивает плечами, фыркает и отворачивается, не удостаивая меня больше ни словом, ни взглядом. В его пластике читается: ну и дура, у тебя был шанс со мной потрахаться – ты его упустила.
Я тоже отворачиваюсь, хотя мне хочется запустить в него чем-то тяжелым, наорать, назвать козлом и больным ублюдком. Но я молча иду за своим ноутбуком. За стеклом горят фонари, светятся окна, а на рекламном щите напротив окна, словно в насмешку, танцует Бонни Джеральд – воплощенная страсть, воплощенная мечта.
Козел. Ему все равно, кого трахать, лишь бы не мешали его грезам о неземной любви. Он прекрасно называет мадонной любую течную сучку, даже не считая это изменой. Какая измена, вы о чем?
Ненавижу!
За моей спиной хлопнула дверь.
В темном стекле смутный силуэт мадонны утер никому не нужные слезы, едва не закапавшие ноутбук.
Хватит. Хватит с меня бесплодных грез о звезде, спустившейся с неба. Звезда только что ясно показала, что я для него: еще одна безликая девица, годная разок послужить заменой Мечте, но не достойная даже пары слов.
К черту его. Допишу роман – и на этом все закончится. Я знаю. Когда ставишь финальную точку, герои перестают есть твой мозг, сниться тебе по ночам и мерещиться на каждом шагу. С Бонни Джеральдом будет то же самое.
