— Да что угодно! Мог забраться наверх по водостоку или броситься в окно. Насилие случалось. Кровь и битое стекло, и насилие. Но тогда приезжала полиция. И снова все становилось хорошо. Если он был дома, я постоянно ждала катастрофу. Но когда она в конце концов случалась, я была спокойна. Для меня чуть ли не облегчением стало, что все уже произошло. Потому что с бедой знаешь, что делать. А вот ждать ее тяжелее всего.
Стало тихо.
— Я вдруг вспомнила одну историю, — сказала Линда. — Однажды нам пришлось сбежать от папы в Норланд к бабушке. Мне было, видимо, пять, а брату семь. Когда мы вернулись в Стокгольм, квартира была полна газа. Папа открыл газовый кран и оставил так на несколько дней. Дверь словно выдавило наружу, когда мама ее отперла. Она повернулась к нам и сказала Матиасу спуститься со мной на улицу и побыть там. Она дождалась, чтобы мы ушли, и только тогда вошла в квартиру и выключила газ. На улице Матиас сказал мне, и я это очень хорошо помню: ты знаешь, что мама может сейчас умереть? Я сказала, да, я знаю. А позже в тот же день я услышала, как мама разговаривает с ним по телефону. Ты хотел нас убить? Не как гипербола, а простая констатация факта. Ты хотел нас убить на самом деле? — Линда улыбнулась.
— Твою историю не переплюнешь, — сказал Андерс. И повернулся к Кристине: — Только ты осталась. Что у тебя за родители? Они ведь живы, да?
— Да, — сказала Кристина, — хотя им много лет. Они живут в Упсале, члены общины пятидесятников. Я в ней выросла с постоянным чувством вины из-за всего, по малейшему поводу. Но они хорошие люди, это их жизненный проект такой. Когда сходит снег и на асфальте остаются песок и щебень, которыми посыпали лед зимой, знаете, что они делают?
— Нет, — ответил я, поскольку смотрела она на меня.
— Собирают его и сдают дорожным службам.
— Правда? — переспросил Андерс и захохотал.
— Естественно, они не пьют алкоголя. Но отец не пьет еще ни чая, ни кофе. Если утром он хочет себя побаловать, то пьет теплую воду.
— В это я не верю! — сказал Андерс.
— Все так и есть, чистая правда, — сказал Гейр. — Он пьет теплую воду, и они сдают песок назад в дорожную службу. Они до того правильные, что находиться там невозможно. На то, что им достался такой зять, они смотрят как на искушение от дьявола, я в этом уверен.
— И каково было там расти? — спросила Хелена.
— Я долгое время думала, что весь мир такой и у всех так же. Все мои друзья и все родители моих друзей были из той же общины. А жизни за ее пределами не было. Когда я позже порвала с общиной, я порвала и со всеми друзьями.
— Сколько тебе тогда было?
— Двенадцать, — сказала Кристина.
— Двенадцать?! — сказала Хелена. — И тебе хватило сил? И зрелости?
— Не знаю. Я просто сделала так, и все. Было очень трудно. Я ведь потеряла всех своих друзей.
— В двенадцать лет? — переспросила Линда.
Кристина кивнула и улыбнулась.
— Но теперь ты пьешь кофе по утрам? — уточнил Андерс.
— Да, — сказала Кристина. — Но когда я у них, то нет.
Мы рассмеялись. Я встал и начал собирать тарелки. Гейр поднялся, держа свою в руках, и пошел за мной на кухню.
— Переметнулся на другую сторону, Гейр? — крикнул Андерс ему в спину.
Я вывалил пустые ракушки в помойное ведро, ополоснул тарелки и поставил их в посудомойку. Гейр протянул мне свою, попятился на несколько шагов и встал у холодильника.
— Впечатляет, — сказал он.
— Ты о чем? — спросил я.
— О чем мы говорим. Или — что мы об этом говорим. У Петера Хандке есть слово для таких случаев. Разговорчивые ночи, мне кажется, или как-то так. Когда кто-то разоткровенничается, и все рассказывают в ответ свои истории.
— Да, — сказал я и обернулся. — Спустишься со мной? Я хочу выйти покурить.
— Ага.
Когда мы оделись, в коридор вышел Андерс:
— Вы курить? Я с вами.
И две минуты спустя мы уже стояли посреди двора — я с зажженной сигаретой в руке, эти двое с руками в карманах. Было холодно и ветрено. Всюду гремели фейерверки и петарды.
— Я хотел рассказать еще одну историю, — заговорил Андерс. Он запустил пальцы в волосы. — Но подумал, что лучше здесь, а не наверху. История о том, как теряешь, что имеешь. Она случилась в Испании. У нас с другом был там ресторан. Не жизнь, а блаженство. Всю ночь не спишь, на спиртном и кокаине. На следующий день нежишься на солнце и часов в семь-восемь начинаешь снова. Мне кажется, это было лучшее время в моей жизни. Абсолютная свобода. Делай что хочешь.
— И? — спросил Гейр.
— Я чуть перебрал с «делаю что хочу». У нас был типа офис над баром, там я трахался с женой моего компаньона, не удержался, ну и, конечно, нас застукали на месте преступления, такая история. Совместный бизнес на том и закончился. Но мне хочется когда-нибудь вернуться в Испанию. Надо только Хелену уговорить поехать.
— Возможно, это не та жизнь, о которой она мечтает? — сказал я.
Андерс пожал плечами:
— Но хоть домик когда-нибудь снять! На месяц или на шесть. В Гранаде или еще где. Что скажете?
— Звучит хорошо, — сказал я.
— У меня отпуска нет, — сказал Гейр.
— В каком смысле? — удивился Андерс. — В этом году?
