Любовь полностью

В том, что Хелена, озабоченная духовной стороной жизни и неустанно копающаяся в себе, сошлась с мужчиной, который с милой улыбкой кладет на все ценности, кроме денег, была своя ирония, но не загадка, оба отличались легким и жизнерадостным отношением к жизни. И они были красивой парой. Темные волосы, большие ласковые глаза, выразительные черты делали Хелену необыкновенно привлекательной, к тому же она обладала неотразимым, физически ощутимым очарованием. Она была талантливая актриса. Я видел два телесериала с участием Хелены, в одном из них, детективной драме, она играла вдову, и от нее веяло таким мраком, что она казалась мне чужим человеком, незнакомой женщиной с лицом Хелены. В другом, комедийном, она перевоплотилась в сущую мегеру, но чувство было то же: это кто-то еще с лицом Хелены.

Андерс тоже был хорош собой, выглядел как мальчишка; что именно в нем привлекало — обаятельные манеры, огонь в глазах, ладная поджарая фигура или, быть может, волосы, которые в пятидесятые назвали бы «гривой», — трудно сказать, с Андерсом вообще ничего не понятно. Однажды я натолкнулся на него в центре, на Пятачке, он стоял прислонившись к стенке, сгорбленный и очень, очень измученный, я едва узнал его, но, завидев меня, он выпрямился, расправился, точно его надули воздухом, и в одно мгновение превратился в энергичного, веселого, такого, к которому я привык.

К тому времени, когда мы вернулись, Хелена, Кристина и Линда уже убрали со стола, устроились на диване и болтали. Я пошел на кухню и поставил кофе. Пока он варился, я вышел в соседнюю комнату, здесь было пусто и тихо, только сопел ребенок Хелены и Андерса, — он спал на нашей кровати, одетый и укрытый маленьким одеялом. В темноте пустая колыбель, пустая складная кроватка, пеленальный столик и придвинутый к нему комод с одеждой для новорожденного производили почти жутковатое впечатление. Все было готово к появлению нашего ребенка. Даже памперсы и те мы купили, упаковка их лежала на полке под пеленальником рядом со стопкой полотенец и пеленок, а над ним висел мобиль с самолетами и качался от сквозняка. Жутковато, потому что никакого ребенка не было, а в таких вещах граница между тем, что могло бы быть, и тем, что должно произойти, очень зыбкая.

Из гостиной донесся смех. Я закрыл за собой дверь спальни, на кухне поставил на поднос бутылку коньяка, коньячные бокалы, чашки, перелил кофе в термопот и понес все в гостиную. Кристина сидела на диване в обнимку с медведем, счастливая и довольная, лицо расслабленное и более спокойное, чем обычно, зато у Линды, сидевшей рядом с ней, слипались глаза. В последнее время она привыкла ложиться спать часов в девять, а сейчас дело шло к двенадцати. Хелена стояла у полки и перебирала диски с музыкой, а Гейр и Андерс сидели за столом и продолжали беседу об общих знакомых в криминальной среде. Судя по осведомленности Гейра, в его годы через боксерский клуб потоком шли бандиты. Я накрыл все для кофе и тоже сел за стол.

— Ты ведь знаком с Османом, Карл Уве? — спросил Гейр.

Я кивнул.

Как-то раз Гейр взял меня с собой, собираясь встретиться на Мосебаккен с двумя его знакомыми боксерами. Один из них, Паоло Роберто, боролся за титул чемпиона мира, не сходил в Швеции с экрана телевизора и как раз готовился к реваншу, к новому циклу боев за высокий титул. Второй, Осман, не уступал ему по уровню, но сильно проигрывал в известности. С ними был английский тренер, которому Гейра представили как «doctor in boxing»[58]. «He’s a doctor in boxing!»[59] Я пожал им руки и в основном сидел помалкивал, но наблюдал внимательно, поскольку все здесь отличалось от привычного мне. Они держались расслабленно, в воздухе не чувствовалось ни малейшего напряжения, а я, внезапно дошло до меня, привык, что оно всегда есть. Они если блины и пили кофе, глазели на людей в толпе, щурились на низкое, но еще теплое осеннее солнце, разговаривали с Гейром о прошлом. Хоть он и казался на вид таким же спокойным, как и они, но тело его было наполнено другой, более легкой и возбудимой, почти нервозной энергией, что читалась по его глазам, непрестанно высматривавшим окно в разговоре, а также в самой его манере: бурная речь, нестандартные трактовки, — но все это были хорошо просчитанные ходы, потому что он подстраивался под их жаргон, а они говорили просто, как дышали. Этот Осман был в майке, и, хотя его бицепсы были раз в пять больше моих, они казались не гипертрофированными, как у качков, а изящными. То же можно было сказать обо всей верхней половине его тела. Передо мной сидел ладно скроенный, расслабленный парень; наталкиваясь на него взглядом, я каждый раз думал, что он может сделать из меня отбивную за две секунды, а мне нечем ему ответить. Из-за этого возникало ощущение собственной женскости. Оно было унизительным, хотя унижение обитало только внутри меня. Его нельзя было ни увидеть, ни заметить, но оно, зараза, мучило меня все равно.